— Только не хнычь! Ему хорошо. Он тебе уже тысячу раз повторял это. Не порти нам настроения!
Для Аугусто болезнь была приятным отдыхом. Лишь поведение отца заставляло его беспокоиться. Часто в глазах старика Аугусто замечал тень невыносимой тоски и страха. Аугусто отводил взгляд, сам не зная почему, — он боялся остаться наедине с отцом, боялся, что тот начнет его расспрашивать. Отец целыми днями ходил по дому, как сомнамбула. И вот однажды, незадолго до обеда, когда мать и Роса разговаривали в кухне, отец молча сел у постели Аугусто. Аугусто испуганно посмотрел на него. Как он постарел! «Бедный папа!»
— Кажется, собирается дождь, — вдруг сказал отец.
— Да. Я рад. Ты ведь знаешь, я люблю дождь.
Отец снова замолчал. Положил руку на плечо Аугусто. Рука дрожала.
— Это ужасно, сынок, правда?
У Аугусто екнуло сердце.
— Нет, отец, напрасно ты так думаешь.
Рука безжизненно упала. Отец посмотрел на Аугусто с жалостью.
— Это ужасно, я знаю.
Аугусто опустил голову.
— Да, — прошептал он.
— Почему ты не рассказываешь об этом?
— Не знаю, отец. Мне кажется, я не смогу. Не знаю…
— Я так и думал. Я догадался, почему ты молчишь, и гордился тем, что я твой отец.
Вошли женщины. Роса состроила забавную гримасу, и Аугусто рассмеялся, почувствовав облегчение после тягостного разговора, который только что произошел.
На четвертый день Аугусто послал телеграмму капитану Пуэйо. Если бы болезнь затянулась, пришлось бы лечь в госпиталь, но все обошлось.
Он отправился в дорогу, задержавшись на два дня.
Прощание было печальным. Аугусто улыбался, но грудь его сдавила нестерпимая тоска: «Я их больше не увижу». Он едва сдерживал слезы и говорил, не переставая улыбаться:
— Со мной ничего не случится. Не беспокойтесь. Война скоро кончится. Умоляю, берегите себя. Особенно ты, мама. Я прекрасно устроен. Но для меня самая большая радость и лучшее утешение — знать, что вы живы и здоровы.
Он снова обнял их. Хотел сказать что-то и не смог. Грудь разрывали рыдания. Он снова улыбнулся.
И ушел.
Глава двадцать третья
Обратный путь был тяжелым. Аугусто старался думать о своих, думать с радостью, как будто воспоминания о недавнем могли его исцелить, но, не испытывая облегчения, понимал, что кривит душой, и это тревожило его. Правильно ли поступил он, ни о чем не рассказав? Правильно ли поступили родители, тоже молчавшие? «Что мы знаем о себе, добрые, несчастные люди…»
В Миранде де Эбро он сошел с поезда. Было уже темно. Сколько таких ночей, пропитанных копотью, неприютных, провел он на платформах… Надо было ждать до пяти утра, чтобы сделать пересадку на Сарагосу. Денег у Аугусто не было. У них в доме и раньше не знали достатка, а отмена денег, выпущенных республиканским правительством, совсем подорвала бюджет семьи. Аугусто сказал неправду, когда у него спросили, не нужно ли ему что-нибудь. «У меня все есть», — ответил он. А у самого не было даже дуро.
Аугусто устроился на платформе. В зал ожидания он не смог попасть — туда набилось полно солдат. Он завернулся в плащ и лег спать на цементном полу. Холод был нестерпимый. Другие солдаты тоже спали на промерзшем цементе. Прибывали поезда, фыркая и дымя. Суета, крики, пение солдат. Солдат, которые ехали умирать. Желтоватый свет, зеленые и красные светофоры, пронизывающий ветер, непролазная грязь платформы и ночь, стягивающая свой ледяной узел. Горько все и страшно. Но Аугусто не думал об этом. Им овладела апатия. Мороз пробирал до костей, а цемент, казалось, сковывал нутро. Аугусто еще не совсем оправился после болезни, и ему снова стало неважно. Он подремал два часа, чувствуя, как поднимается температура. Потом прошелся по платформе. Зашел в буфет и истратил оставшиеся у него деньги на чашку кофе с молоком и несколько рюмок коньяку.
В Сарагосе он прежде всего узнал, где находится их батальон. Батальон стоял на отдыхе в тыловой деревушке. Затем отправился к домику Берты. Она еще не вернулась. Аугусто медленно побрел, подавленный, сам не зная куда. Поезд уходил на другое утро — в четыре часа. А сейчас было двенадцать. У него еще оставались бутерброды, которые родители дали ему в дорогу. Он съест их на одной из скамеек бульвара Независимости.
И вдруг Аугусто увидел его. Он только что перешел улицу. Не может быть! Он был в штатском. Аугусто пошел быстрее и догнал его. Сомнений не оставалось.
— Хуан! Хуан! — крикнул Аугусто, дрожа от радости.
Хуан обернулся, секунду он колебался, не веря своим глазам, и в изумлении воскликнул: