В тыловые деревни ехали через Сан-Блас. Дальше шоссе было перерезано. Поэтому, свернув с него, поднимались по крутой дороге, петлявшей по склону и, пробравшись по лабиринту проселков, прихотливо извивавшихся среди возделанных земель, попадали на дорогу, накатанную машинами прямо по полю. Крутой подъем у Сан-Бласа машины преодолевали очень медленно, на первой скорости, то и дело останавливаясь. Несколько батарей противника непрерывно били по машинам. Обстрел начинался уже на шоссе, но особенно яростным становился на этом чертовом откосе. Весь этот участок и значительная часть плоской вершины холма были изрыты воронками. Когда-то Аугусто читал, что воронки — самое надежное место для укрытия, потому что по теории вероятности вторично снаряд не может угодить в то же место. Но здесь эта теория легко опровергалась. Снаряды по нескольку раз ложились в одно и то же место. Почти ежедневно под ураганным обстрелом они проезжали этот участок, едва не умирая от страха. Именно в минуты отчаяния, когда не оставалось ничего другого, как, съежившись на дне машины, ожидать своей судьбы, Аугусто вспоминал утверждение неизвестного автора. Он смотрел, как гигантские взрывы мгновенно образуют из старых воронок глубокие колодцы, и у него еще хватало сил улыбаться: «Каких только глупостей не напишут!»
В общем-то артиллерия не проявляла большой активности, но бывали ужасные дни. И тогда, охваченные ужасом, они издали смотрели в сторону Сан-Бласа, почти совсем скрытого занавесом из земли и дыма. Чтобы приостановить движение машин, артиллерия била непрерывным огнем.
В такие дни мало кто рисковал пускаться в дорогу. «Вот увидите, — озабоченно говорили каптеры, — хватим мы хлопот с таким снабжением. Они нас просто перебьют». И действительно, как назло, на походных продуктовых складах ничего не было.
Иногда Аугусто вспоминает тот день. Самый страшный день, какой ему довелось пережить до того, как их перебросили на эту негостеприимную равнину у Кампильо.
Около семи вскочили: противник начал артиллерийский обстрел, продолжавшийся полчаса. В результате — двое раненых. Немного позже последовал интенсивный ружейный огонь. Через несколько минут он прекратился, но на фронте было как-то неспокойно.
— Пожалуй, будет атака, — сказал Аугусто Роке. На кухне все нервничали. Однако дружно расхохотались, когда хромой Карлос вдруг спросил:
— Хинольо, не знаешь, где ковшик?
— Отстань ты от меня! — огрызнулся тот.
Приземистый, коренастый Хинольо был изрядно ленив, и второму повару все время приходилось подгонять его. Хинольо злился. «Ладно, ладно, сейчас сделаю», — говорил он и решительно брался за топор. Потом откидывал его в сторону, подбрасывал щепки в огонь и что-то мешал в жаровне. Двигался он проворно, будто и вправду занимался делом, и беспрерывно ворчал, поглядывая на второго повара вызывающе, почти грозно: «Неужели тебе все еще мало?»
— Осторожнее, а то натворишь дел! — шумел Прадо.
— Еще чего скажешь?! — негодовал Хинольо. — На тебя никак не угодишь.
Но Прадо еще яростнее набрасывался на него, и тогда до предела возмущенный Хинольо в растерянности задавал неизбежный вопрос:
— Не знаешь, где ковшик?
Только две вещи могли вывести из себя Хинольо: ругань Прадо и страх, охватывавший его при обстреле. И против того и против другого у него было одно спасительное средство. Когда свистели пули, рвались снаряды, Хинольо начинал подвывать, словно звереныш. Он забирался на кухню, глаза его становились круглыми от ужаса. Он метался из стороны в сторону, таскал с места на место поленья, ворочал жаровни — и вдруг останавливался:
— Где же ковшик?
И успокаивался, едва произносил эти слова. Словно они служили громоотводом или талисманом, защищавшим его от гнева Прадо или от смерти. Хинольо не был трусом, пока его не ранило под Мадридом. Это ему не понравилось. Аугусто наблюдал за Хинольо со смешанным чувством любопытства и жалости. Подобно Касимиро и Старику, Хинольо был недалеким, ограниченным парнем. Теперь ему уже никогда не одолеть своего страха.
Хромой Карлос был труслив не меньше Хинольо, а может, и больше. И именно поэтому оба подтрунивали друг над другом.
— Стоит тебе услышать выстрел, и ты уже слова вымолвить не можешь, — подкалывал Карлоса повар. — С тобой пропадешь в два счета! А еще хвастаешься, что к тебе бабы липнут…
Они уже кончали есть, когда Хинольо вдруг расхохотался. На второе была треска с картошкой.
— А мне нравится, — начал Хинольо, — этот зверь, он называется… Никак не запомню, ну, гад, у которого кошачьи лапы и здоровенная пасть.