Несколько снарядов взорвались совсем близко от расположения роты.
— Послушай, пора смываться.
Вернулись на командный пункт.
Пехота подошла к селению. Окружила его, и вот оно уже позади. Противник бежал.
— Ну, кажется, дали мы им жару!
— Помчались, как зайцы!
— Вот это рывок!
Солдаты, находившиеся на вершине холма, смеялись, возбужденно шумели, подбрасывали в воздух свои береты и пилотки, казалось не обращая внимания на неприятельские пули и снаряды. Можно было подумать, что мужество товарищей придавало храбрости и им.
Около полудня батальон Аугусто занял Эль Педрегаль, важнейшую высоту, которая господствовала над ключевыми позициями этого участка.
Около часу дня перестрелка смолкла. Наступило предгрозовое затишье. Солнце на совесть позолотило пейзаж. Все стихло. Потянул бриз. Шевельнул кисточки на шапках солдат, пошелестел листьями, пригнул высокую траву и нежно, словно легкое перышко, затих на земле.
К концу дня противник предпринял яростную контратаку. Высота Эль Педрегаль еще освещалась солнцем. Это был округлый холм, издали походивший на женскую грудь. Свет струился, как золотистая парча, местами разодранная грубой настойчивостью взрывов. Но вот золотистый покров был сдернут начисто, и высота осталась голой, чуть посинелой, как грудь мертвой женщины. А потом Эль Педрегаль вообще исчез в облаках дыма и земли. Солнце еще держалось на волокнах света, будто его опускали в гигантской золотой сети. В сверкающих ее нитях сновали черные, белые, рыжие птицы. Птицы большие и маленькие, которые тревожно стремились в тень. Как если бы они бежали от огненной кольчуги, от людской жестокости.
Эль Педрегаль озарялся свинцово-фиолетовым блеском разрывов. Оттуда доносился непрерывный грохот. Потянуло холодом. Ночь наплывала темным шквалом, таща по небосводу гигантские тучи. День утекал сквозь щель горизонта. На высоте царило мрачное молчание. Всех тревожила участь товарищей.
С наступлением ночи обстрел прекратился.
Аугусто и Патрисио пристроились к полевой кухне, которая отправлялась на Эль Педрегаль.
— Я остаюсь, — сказал Луиса.
— Остаешься? А что скажет командир? Мы же должны ему доложиться.
— Оставь ты меня в покое, Гусман. Я сам знаю, что делать.
— Смотри не влипни!
— Я? Не валяй дурака! Конвоем командовал Родригес.
— Надеюсь, с пути не собьемся, — сказал он.
Из всего конвоя только он один побывал утром на позициях. Кроме Родригеса, дороги никто не знал.
— А что, если не найдешь? — спросил Патрисио. Родригес обрисовал опасность, грозившую им в любом случае:
— Либо мы попадем в лапы противника, либо наткнемся на собственные передовые посты. И в том и в другом случае, возможно, придется пострелять…
— Значит, нам предстоит небольшое развлечение!
— Ладно, ладно, не волнуйся! Ручаюсь головой, с пути не собьемся, — смеясь, успокоил его Родригес.
Аугусто взглянул на спокойное, мужественное лицо Родригеса. Ему нравились жизнелюбие и уверенность этого парня. Он и сам понравился ему с первой же встречи, и тогда Аугусто решил: «Нет, Родригес не может погибнуть!» Вера в это была глубокой и необъяснимой. Ну, а если Родригес не должен погибнуть, то не должен погибнуть и он, Аугусто!
Тронулись с наступлением темноты. Небо было окутано тучами, и тьма стояла непроницаемая. Аугусто и Патрисио буквально приклеились к мулам. Оба боялись. Они совсем не были уверены, что Родригес не собьется с дороги.
Мулы двигались быстро. Поспевать за ними было трудно, да еще когда идешь почти на ощупь. Спотыкались, падали, сквернословили. Патрисио начал отставать.
— Давай, давай! Если замешкаемся, конец! — подбадривал его Аугусто.
— Иду, иду! — задыхаясь, шептал Патрисио. — Ребята! Неужто вот так, словно психу, и придется пробегать всю войну?