Они стояли возле скотного двора, где расположилось на отдых подразделение Лугу сто. Помещение было темным, грязным. Возле стены навалом лежали винтовки, искореженные, испачканные, некоторые со следами запекшейся крови.
— Хотелось еще раз повидать вас, попрощаться. Думаю, что и я… что и я… — пробормотал Аугусто невнятно. — Ты не представляешь себе, что «это» такое.
Антонио выжидающе глядел на него. «И только для этого тебе понадобилось… Для этого?..»
— Мы потеряли больше половины людей! Ты не можешь себе представить!..
Антонио, не моргая, продолжал холодно смотреть на него.
В этот момент началось построение первой роты, наиболее пострадавшей. Аугусто не терпелось сказать: «Еще неделю назад в роте было сто двадцать человек. Сейчас — тридцать восемь». Но он удержался. Краска стыда жгла щеки. Взгляд Антонио стал укоризненным. Аугусто подумал, что зять считает его трусом, да еще до смешного сентиментальным.
— Мы решили, что ты ранен, — выдавил он наконец. — И даже сообщили об этом соседям. Прямо не знаю, теперь придется как-то выкручиваться. Что они подумают!
Аугусто понял, что остается один — бесповоротно, навсегда. Теперь все стало простым и ясным. В ближайшие дни их отправят на какой-нибудь другой фронт. И снова пойдут бои со всеми их ужасами. В промежутках же, на переформировании, другие солдаты будут видеть своих родных. Он — никогда, он лишился этого утешения. Его близкие придут только к госпитальной койке или проводить его в последний путь. Родные любили его, он был В этом уверен. И тем не менее, уехав, они будут в глубине души упрекать его, быть может, даже презирать, так ничего и не поняв! О боже! Даже не попытавшись понять! Они отправятся к своему уютному домашнему очагу, хорошо сервированному столу, чистым простыням, милой болтовне в кафе. Какое им дело до смерти! А он, трус, сентиментальный дурак, останется здесь, с ночевками на скотных дворах или просто под открытым небом, с непогодой, холодом, жарой, вшами, жаждой, голодом, смертью, одиночеством… Пусть так!
«Пусть, что бы ни случилось, больше я их не вызову никогда», — размышлял Аугусто. Но после этих горестных мгновений он всецело отдался радости видеть их тут, рядом, подле себя, сжимать руки Марии, ощущать ее губы и влагу ее слез на своих щеках. Аугусто с какой-то меланхолической радостью вдруг представил себе, как в случае его смерти они отвезут его тело домой и будут рассказывать: «В последний раз мы видели его под Гвадалахарой. Он выглядел так-то, говорил то-то. Так-то посмотрел». И эти рассказы перейдут в семейное предание, будут внесены в домашние скрижали.
* * *Через несколько дней вернулись в захваченную деревушку. Вечер был дождливый. Когда тронулись в путь, начало накрапывать. Потом перестало. В деревушку пришли ночью. Дороги развезло. Солдаты шлепали по лужам. Липкая зловонная грязь облепила солдатские ботинки. Аугусто все это было безразлично. Он увязал в грязи, хлюпал по лужам. «Какая разница! Все равно мы опять здесь!» Непреодолимая апатия овладела им. Ботинки промокли насквозь. Подумал: «Ноги промокли». Затем мысли перенеслись куда-то совсем далеко. Сосредоточиться на чем-либо он не мог. В голове был полный хаос. Что-то нас ждет? Высота, с которой их отвели еще совсем недавно, сейчас, в ночной мгле, выглядела гигантской таинственной ловушкой. До Эль Педрегаля оставалось примерно метров триста.
— Я-то, болван, думал, что мы заслужили хороший отдых, — пробормотал Луиса. — Какого черта нас снова сюда пригнали?
— А ты чего хотел? — отозвался Аугусто, пожимая плечами.
Первые дни прошли в настороженном нервном ожидании — боялись новой атаки противника. Перед деревней возвели каменную стену толщиной в шестьдесят сантиметров и высотой в метр. Дальше расстилалась гладкая, как стол, равнина. Для танков раздолье. Тут их ничем не остановишь.
Так текли дни. Враг атаки не предпринимал. Люди успокоились. Слышались раскаты смеха, песни, соленые шуточки.
Заедала служба. За потери, понесенные батальоном, приходилось отдуваться. Днем подметали улицы, наводили чистоту на скотных и птичьих дворах, служивших казармами, чистили оружие… Ночью — караулы.
Часы текли однообразно, безмятежно. Аугусто болтал с приятелями, помогал отвечать на письма девушек, которые завязывали переписку с солдатами, рассказывал всякие забавные случаи из своей мадридской и барселонской жизни, частенько присочиняя. Бывало, кончив рассказ, он внезапно умолкал, погружаясь в горькое раздумье. Ему казалось, что все это относится совсем к другому человеку: веселому и ребячливому Аугусто, который остался где-то далеко от фронта. И тот, другой Аугусто не имел ничего общего с Аугусто-солдатом! Его родители сообщили по радио, что живут по-прежнему, нового ничего нет. Об Агирре и Хуане Аугусто ничего не знал. И не мог себе представить, что они сейчас, в это тяжелое время, делают в Барселоне. Хуан наверняка изменился. Так думал Лугу сто. Что с ним?