В Ла Гранхе женщины были очень красивы. Аугусто сразу это отметил. Не то что в других городках. Так ему, во всяком случае, казалось. А может быть, просто не везло, Аугусто ухаживал то за одной, то за другой. Нельзя сказать, чтобы какая-нибудь из них ему уж очень нравилась, но ему было приятно от того, что рядом женщина.
Ольга — дочь плотника. Она больше других нравится Аугусто. Чудесная девушка. Ей девятнадцать лет, статная, белокурая, с голубыми глазами. Зубы ослепительной белизны, а улыбка сводит с ума весь батальон. Ольга — образец классической красоты. Белотелая розовощекая блондинка. Настоящая рубенсовская Венера.
В солнечные дни на Ольге платье с короткими рукавами. На улице снег, а на ней платье с короткими рукавами. Солдаты не спускают с нее глаз. Высокая грудь соблазнительно выглядывает из глубокого выреза платья. Солдаты мечтают. Ольга смеется. У нее заразительный смех. Она кокетлива и знает, что хороша собой. У Ольги правильные черты лица и чувственные губы. Красота ее притягивает к себе. Солдаты смотрят на нее, мечтают, улыбаются, и им хочется ей рукоплескать.
Аугусто и Ольга часто гуляют вместе. Но то, что он питает к ней, не любовь. Девушка чувствует это и сердится.
— Уходи. Ты просто ничего не понимаешь. Аугусто смеется.
Ольга как дикий зверек. Иногда Аугусто, здороваясь, пытается удержать ее руку в своей. Девушка с силой вырывает ее.
— Не будь нахалом.
Иногда Аугусто обнимает ее за талию. Ольга сердито отталкивает его, и он ощущает, как дрожит под его рукой гладкое, гибкое тело.
— Ох и дождешься ты от меня пощечины! И дождался. Ольга смущается и краснеет. Аугусто проводит рукой по лицу.
— Нечего сказать, приласкала! — шутит он.
Ольга хмурится. Она склоняет голову. Слегка касается руки Аугусто.
— Почему ты меня не любишь? — спрашивает она грустно.
Но таких приятных минут у Аугусто бывает слишком мало. Каждое утро он встает чуть свет и таскает мешки, бочки, ящики, закупает разные продукты. Работы невпроворот.
В тот день выпало много снега. Он помнит этот день до мельчайших подробностей. Улицы были тихими, пустынными. Он шел один. Парес — Негр и Поса — Трактор, два его помощника, пошли на кухню с тарой для продовольствия. Снег был толщиной почти в полметра. Нетронутый, прекрасный. Он скрипел под ногами. Аугусто шел мимо черного, влажного от капель дерева. На ветвях его лежал пушистый снег. Точно вата на новогодних елках. Аугусто тряхнул ствол, и снег посыпался ему за шиворот, на улыбающееся лицо. Он оборачивался, смотрел на глубокие отпечатки своих ног. И наслаждался тем, что растлевает эту девственную красоту. Иногда он шел с заботливой осторожностью, едва касаясь белого покрова.
За углом ему повстречался Ломас. Он недавно вернулся из госпиталя после контузии, полученной во время артиллерийского обстрела на Эль Педрегале, когда его засыпало землей.
— Не спится? — спрашивает его Аугусто.
— Не могу уснуть. В конюшне такая вонь… Люблю снег. В моей деревне много снега. После госпиталя я заехал домой к своим и…
У Ломаса дрожит голос. Аугусто смотрит на него.
— Заехал домой, и что же?
— Да нет, ничего. Лучше бы не ездил. И мне тяжело и им.
Голос у Ломаса нежный, грудной, почти девичий. У него ясные голубые глаза. В них скорбь. Аугусто, сам не зная почему, думает! «Скорбь».
Они говорят о войне.
— Меня убьют в первом же бою, — вдруг говорит Ломас.
— Брось болтать чепуху! — обрывает его Аугусто, но по телу его бегут мурашки.
— Вот увидишь, меня убьют в первом же бою. Я это знаю! — упрямо твердит Ломас.
Аугусто не знает, что сказать. Он молча смотрит на него. Смотрит в его ясные голубые глаза, скорбные и пустые. Пустые, как два отверстия, через которые виден небосвод.
Ему хочется взять Ломаса за плечи, тряхнуть изо всех сил, бить по щекам, как утопленника, и кричать: «Очнись! Очнись! Не сходи с ума!»
Но он молчит, подавленный, убитый.
И Ломас уходит. Совсем печальный. Аугусто кочет окликнуть его и не может. Он поднимает руку, но она безжизненно падает. Ломас уходит все дальше, погружаясь в снег по самую щиколотку. А там, впереди, виднеются дворцовые сосны, тонкие, все в снегу. Там сгущаются сумерки. И белый снег окрашен розоватым сиянием. Ломас уходит все дальше. Снег скрипит под его ногами, как крахмал. Аугусто, словно пригвожденный, не может шелохнуться. Как в тяжком сне.
И вдруг ему становится жутко: «Боже мой, да ведь это живой труп!» Тощий, измученный, с черепом, пробитым двумя ясными голубыми глазами.