— Ну и натерпелся я страху, — отфыркиваясь, сказал Пелаес. — В жизни больше не полезу в реку. Клянусь богом! Если бы не ты, не стояли бы мы сейчас здесь. Спасибо, Гусман!
— Ему спасибо, — засмеялся Рока, — а мне?
— Уж лучше помалкивай, — ответил Пелаес, тоже смеясь. — Ты меня только в воду толкал.
— Благодарю покорно! Нет, ты только посмотри на него! — обратился он к Гусману с плутоватой миной. — Я весь промок до нитки, а этот тип…
Писарь снял с себя одежду и разложил ее на солнце. Пелаес пошел обедать. Аугусто остался с Рокой.
— Да, тонуть мне не понравилось, — сказал Рока.
— Я думаю.
Рока повернулся к Аугусто.
— Спасибо, — поблагодарил он тихо.
— Да что ты! — смутился Аугусто.
— Как что? Ты вел себя, как настоящий герой.
— Не говори глупостей! Это ты вел себя героем. Мне-то что, я плаваю как рыба. А вот ты! Как ты не побоялся? Ведь ты рисковал жизнью!
— Конечно, рисковал. А что мне оставалось? Я был уверен, что ты уже ушел. Медлить было нельзя.
— А если бы меня действительно не было… ты бы так и пошел ко дну?
— Как бы не так. Да ни за что на свете!
— Но ведь ты мог позвать на помощь, кричать…
— Конечно, мог, но нельзя было терять ни минуты. К тому же я вспомнил твои слова. Увидел, что Пелаес в опасности, и бросился в воду.
— Дружище, я вижу, ты такой же болван, как я, — сказал Аугусто, улыбаясь.
— Я тоже так думаю. И… — Рока замолчал и искоса взглянул на каптера, — … и мне это нравится, — добавил он.
— Мне тоже, дружище! — воскликнул довольный Аугусто.
Несколько дней спустя они уезжали из Суэры. На поле сражения валялись сотни вражеских трупов. Они разлагались под испепеляющими лучами солнца. В воздухе стояло зловоние. Невозможно было вырыть такое количество могил. Трупы складывали огромными штабелями, обливали бензином. И они часами горели. Черные, жуткие. Дантово зрелище. Потом их зароют. Последнее, что видели солдаты, покидая город, — это груды, дымящиеся в вечерних сумерках. Ветерок доносил до них тошнотворный смрад. Ехали молча. Мертвые товарищи, мертвые враги. И вдруг песня, смех. Рожденные непобедимой радостью от того, что они еще живы, что им еще удалось сохранить эту ничтожную, прекрасную жизнь и они, стоя на краю стольких могил, чувствуют, как по их венам бежит кровь с новой, неудержимой силой.
Перед самым отъездом исчезла Кате. Падрон повсюду искал ее. Ни за что не хотел садиться в машину.
— Без собаки я никуда не поеду. Сержант Ортега прикрикнул на него:
— А ну, садись живо! Нечего дурака валять! Ясно? Ты не маленький!
— Простите, сержант, я не маленький, но я очень люблю Кате. — Нахмуренный лоб сержанта разгладился, он отвернулся, чтобы скрыть улыбку. Солдаты в грузовике дружно рассмеялись. У Падрона на глаза навернулись слезы.
Аугусто участливо взглянул на него и слегка похлопал его по руке.
— Поедем, дружище! Нельзя так. Даже Лагуна расчувствовался.
— Нет, вы только посмотрите на этого осла! Если все дело только в собаке, я тебе найду целую дюжину.
Глава семнадцатая
Батальон перебросили в Пласенсию дель Монте, которая находилась в нескольких километрах от деревни, где они останавливались перед отправкой на фронт. После всех пережитых ужасов пребывание здесь казалось приятным отдыхом.
К этому времени был ликвидирован северный фронт. Националисты наступали в Астурии. Аугусто получил телеграмму от родителей, и радости его не было границ. Родители были живы и здоровы. Теперь он с нетерпением ждал письма, которое они ему выслали. Ему так хотелось повидать их, прижаться к их груди.
Аугусто просил отпуск, но ему не дали.
— Потерпи немного, — сказал ему лейтенант Барбоса. — Тебе отказали, потому что скоро будут давать отпуска всем солдатам батальона. Ты пойдешь одним из первых, уверяю тебя.
Прошлое возвращалось и захлестывало его своей волной. Счастливые воспоминания туманили голову, вселяли беспокойство. Особенно часто Аугусто вспоминал, как в первый раз приехал в отпуск из Мадрида.
Для него это было неожиданным открытием. Он и не подозревал, что так любит родные места и что можно быть таким счастливым в кругу семьи. Прошло почти полтора года с тех пор, как он уехал в Мадрид. А возвратился уже восемнадцатилетним парнем. Он считал себя мужчиной, потому что зарабатывал на жизнь. Правда, мало, очень мало — денег хватало только на то, чтобы как-то прокормиться в скромном пансионе. У него бывали всякие затруднения, в том числе и денежные. И все же он много развлекался, неистово и жадно наслаждаясь жизнью, как может наслаждаться ею юноша в восемнадцать лет. Иногда, что тоже часто бывает в таком возрасте, его охватывала глубокая, необъяснимая тоска. Он познал страдания. Завязывая любовные интрижки, то невинные, то пикантные, он научился быть смелым и развязным. Познал продажную любовь, побывал в борделях. Да, он был мужчиной. И возвратился домой, гордый этим сознанием. Его родные и друзья детства жили в провинциальном городишке, в захолустье, вдали от стремительного бега цивилизации, остановившись во времени, точно застыв в вековом сне, а он приехал из Мадрида.