Пошли посмотреть, где упали бомбы. Одна взорвалась в пяти-шести метрах от убежища, посреди дороги. Воронка была неглубокой. Вдребезги разлетелся каменный край тротуара. В стене дома зияли пробоины.
— А еще говорят ложись, если не хочешь, чтобы тебя убило осколком.
— Это когда земля рыхлая.
— Пошли они к… матери со своей рыхлой землей! Бомба, от которой погасла свеча, упала по ту сторону дороги, в двенадцати метрах от убежища.
— Да, если бы эта бомбочка угодила в нас…
Она взорвалась на каменистой почве, пробуравив гигантскую воронку, в которой могло поместиться более пятидесяти человек.
— В ней, наверное, было килограммов пятьсот.
— Пятьсот? Тоже мне умник! По меньшей мере тысяча. С тех пор они прятались в сточной трубе, под мостом.
Ее брали штурмом женщины, мужчины, старики, дети, солдаты. Втискивались туда на четвереньках и сидели там скорчившись, чтобы не мешать движению воздуха и не задохнуться. Люди толпились возле трубы, бранились, отталкивали друг друга, кричали. И в трубе они продолжали ругаться и оскорблять один другого, до тех пор пока взрывы бомб не заставляли их смолкнуть и не объединяли в общем горе. Солдаты не очень церемонились. Они кидались к укрытию, отшвыривали женщин и лезли внутрь. Потом их стыдили: «Нечего сказать, храбрецы!» И они краснели. «Да, сеньора! — сказал как-то один из солдат. — Вы совершенно правы. Я боюсь больше, чем вы и все, кто здесь находится. Это верно. Потому что, когда заваруха на этом фронте кончится, вы останетесь спокойно жить в своем доме, а я снова отправлюсь под пули. Но если сейчас мне прикажут выйти и стрелять, я несмотря ни на что пойду. Вы меня поняли?»
Аугусто пытался подавить в себе страх. Он бежал к убежищу, испуганный, но улыбка не сходила с его лица. Однажды утром страх его был почему-то сильнее, чем всегда. Он оттолкнул какую-то женщину от трубы и влез первый.
Женщина лишь что-то проворчала, но Аугусто несколько дней мучила совесть.
Роту Аугусто непрерывно бомбардировали самолеты. Особенно в то утро. В этой бойне погибло много солдат, было немало тяжелораненых. Среди них Старик. Приехав в Хаку за продовольствием, Аугусто зашел в госпиталь навестить его. Голова Старика была забинтована.
— Привет, Старик! Тот открыл глаза.
— Не унывай, все будет в порядке, — улыбнулся ему Аугусто.
Старик закрыл глаза, пошевелил губами, вернее, скривил их, как ребенок, в жалкой гримасе. Аугусто ушел расстроенный. У Старика было такое же лицо, как всегда. Такое же, как всегда, будто ничего не случилось. В ту ночь он умер.
Чтобы помочь поварам разнести еду на позиции, с гор спускался взвод солдат. В день, когда ранили Старика, Аугусто встретил Кастильо.
— Ты не можешь себе представить! Бомба разорвалась совсем рядом. Если бы ты видел — одних разнесло в куски, другие покатились по земле с диким воплем. Ради бога, умоляю тебя! Больше я не выдержу. — На глаза Кастильо навернулись слезы.
— Успокойся, дружище, успокойся! — потрепал его по руке Гусман. — Вот увидишь, я сделаю все, что смогу.
— Спасибо! А то… — и он горестно замолчал.
К востоку от города, на позиции, расположенной параллельно ему, возвышался холм, склоны которого соединял железнодорожный тоннель, находившийся в руках националистов. При выходе из тоннеля с левой стороны виднелось подножие горы с часовней святого Петра, где засел враг, с правой — подножие холма, по которому проходила железная дорога. Железная дорога была нейтральной зоной. Роту Аугусто направили туда, как только она прибыла в Сабиньяниго. Капитан с одним из взводов засел в тоннеле. Два других взвода прикрывали склон холма, где был выход из тоннеля.
К позициям ведет крутая тропинка. Ее все время обстреливают из пулеметов, но повара волоком тащат котлы. Совсем рядом пули поднимают полоску пыли. Аугусто вместе с поварами несколько раз взбирался по этой тропинке. Он думает, что страдание и тоску невозможно передать. Их надо пережить, надо видеть, как смерть безжалостно пригвождает к земле, как жалит своими ядовитыми укусами. Шесть раз в день проделывают повара этот путь. Аугусто поднимается в тоннель каждый вечер, докладывает капитану, получает новые приказания. Он смотрит на Лагуну и на Падрона, видит смертельную бледность, которая покрывает их лица, и вдруг слышит решительный голос Лагуны: «Пошли! Не так страшен черт, как его малюют». Повара и солдаты из кухонного расчета трогаются в путь. И тут же скрываются из виду.