— Это было ужасно!
— Да, я знаю. Мне рассказали.
Кастильо смотрит на него угрюмо: «Откуда тебе знать!» — и говорит:
— В непроглядной ночной тьме, под дождем… взрывы, стоны раненых. Какой это ужас!
Аугусто кладет ему руку на плечо. Легонько треплет.
— Не надо, дружище! Лучше не рассказывать. Кастильо умолкает. Смотрит на Аугусто. Он хочет еще раз попросить, чтобы тот попытался перевести его к себе, но молчит. Он знает: Аугусто сделает все, что в его силах. «Но почему бы ему не уладить это сразу?» — думает он с раздражением. Он понимает, что это зависит не от Аугусто, а от капитана. «Какое мне дело! Пусть уладит!» В глазах его сверкают злые огоньки, он опускает голову, потом поднимает. Он несправедлив к Гусману. Лицо у него уже не такое мрачное. Он смотрит на каптера с мольбой, отчаянием, со слезами. И у Аугусто сжимается от жалости сердце.
— Я добьюсь! — говорит он. — Вот увидишь, я добьюсь!
Рота Роки прибыла в городок на смену роте Аугусто. Рока зашел его навестить. Аугусто рассказал о Кастильо. Он все еще находился под тягостным впечатлением их недавней встречи. Рока выслушал друга с иронической улыбкой, недоверчиво. Интересно, как это Кастильо удалось побороть угрюмость капитана? Зачем ему это? Рока не любит Кастильо. Он считает его низким подхалимом и лицемером. Ему очень хочется сказать об этом Гусману — «этому наивному глупцу!» — но Гусман, кажется, готов за Кастильо в огонь и в воду. Да и как же иначе! Он всегда нянчился с Кастильо. Взял его на кухню, несколько месяцев не отпускал, невзирая на приказ о переводе его в другой взвод, а теперь собирается снова за него хлопотать. Рока слушает Гусмана. Качает головой. «Хорошо вести себя!» Этого недостаточно. Такое ничтожество, как Кастильо, не оценит заботы других. Впрочем, Рока, быть может, ошибается. «Кто знает!»
— …он очень хороший парень и не глуп, — говорит Гусман.
— К тому же ловкач, — вставляет Рока.
— Почему?
— Да потому, что только ловкач может завоевать расположение такого мрачного типа, как Пуэйо.
Аугусто с сомнением качает головой.
— Как ты до этого додумался? Уж очень ты недоверчив!
— Почему? Ты ведь сам говорил, что он расторопный, а меня такая расторопность пугает. Ну хорошо, бери его на кухню. Но держи ухо востро.
Аугусто снисходительно улыбается;
— Ладно, ладно, помалкивай.
* * *При выезде из Санегуэ шоссе преграждала баррикада из срубленных деревьев, обмотанных проволокой. За ней начиналась вражеская территория. Аугусто не боится, безучастно пожимает плечами: «Чему быть, тому не миновать!»
Разместились в большой темной конюшне. В их часть влили партию больных, раненых и негодных к строевой службе. Госпитали были переполнены. Выписывали выздоравливающих больных, легкораненых и калек, которые могли передвигаться. Пятнадцать человек определили в роту Аугусто. Одного чахоточного, одного сердечника, несколько раненных в руки и ноги и одного охромевшего после ранения в бедро, который ходил, опираясь на палку. Днем солдаты мародерствовали в деревне, лежали в темной конюшне, слонялись без дела, тощие, печальные. Ругались с Лагуной и Негром, которые пытались заставить их работать. Болтали или же нехотя пели.
Лагуна остался в деревне, чтобы готовить обед для Аугусто, его помощников и освобожденных от службы.
Падрон ушел на позиции. Там творилось что-то невообразимое. Сырость, холод, грязь — настоящий Дантов ад. Солдаты были заживо погребены на полянках, которые они расширили, срубив деревья. Позиции опоясывало проволочное заграждение. Неприятель под прикрытием хвойного леса мог в любую минуту незаметно подкрасться и окружить их. Так окружили и уничтожили батальон «сеньоров». Все три линии обороны находились на большом расстоянии друг от друга. Оставалось рассчитывать только на собственные силы и стоять — они уже это знали — насмерть.