«То, что я расскажу вам сегодня, произошло здесь, на этом самом берегу, в те времена, когда ваш дед был молодым человеком, полным надежд и амбиций. Это история о девушке по имени Луанда», — его голос дрогнул, произнося это имя, словно оно было заклинанием из потаённой магической книги.
Мы невольно придвинулись ближе. В воздухе повисло то особое напряжение, которое бывает перед грозой или перед началом чего-то необычайно важного. Крики чаек стали казаться тише, а шум прибоя — глубже и значительнее.
Светило наконец коснулось горизонта, окрасив небо в цвета пламени и крови — словно сама природа готовилась стать декорацией к предстоящему повествованию. Дед поправил шляпу движением, которое я помнил с детства — слегка приподняв её за переднюю часть поля и чуть сдвинув назад, — и начал свой рассказ…
Лето 1847 года выдалось особенно жарким даже для Флориды. Там, где сейчас возвышаются отели и проложены широкие дороги, некогда простирались бескрайние хлопковые поля. По грунтовой дороге, ведущей к Джексонвиллю, медленно двигались фургоны с тюками хлопка-сырца, направляясь к недавно построенной железнодорожной станции. Природа встречала закат во всем своем южном великолепии.
Воздух дрожал над землей, как над раскаленной печью, а листья магнолий поникли под безжалостными лучами солнца. Именно в такой день я воочию увидел «Магнолия Грув» — наше родовое поместье семьи Худов, раскинувшееся на тысячах акров плодородной земли между извилистой рекой Сент-Джонс и Атлантическим океаном. Помню, как моя карета поднималась по длинной подъездной аллее, обсаженной могучими дубами.
Их ветви, украшенные серебристыми гирляндами испанского мха, создавали живой тоннель, сквозь который солнечные лучи пробивались причудливым узором. Этот путь словно готовил путника к встрече с главным чудом — особняком «Магнолия Грув».
Дом представлял собой великолепный образец антебеллумской архитектуры: три этажа безупречно белых стен, двенадцать коринфских колонн поддерживали фронтон главного входа, а широкая веранда опоясывала здание по периметру. Каждое окно, а их было сорок восемь, сверкало, как бриллиант в оправе из резного дерева. По обеим сторонам главной лестницы цвели кусты белых камелий — любимые цветы моей покойной матери.
Мне было двадцать пять, и я только что закончил юридический факультет Гарвардского университета. Север изменил меня — я проникся идеями аболиционизма, зачитывался Эмерсоном и мечтал о карьере в бостонских судах. Но отец, Джеймс Худ-старший, имел другие планы. Его письма, написанные твердым почерком на дорогой бумаге, становились все настойчивее: «Джеймс, плантация — это не просто земля и рабы. Это наследие пяти поколений Худов. Это ответственность, которую ты должен принять».
Джозеф Уилкинс встретил меня на веранде. В свои шестьдесят пять он держался прямо, как кипарис, и двигался с грацией фехтовальщика. Его безупречный серый костюм, несмотря на жару, выглядел свежим, как утренняя роса. Седые усы были подстрижены с военной точностью, а в серых глазах читалась та особая мудрость, которая приходит только с годами и испытаниями.
«Добро пожаловать домой, молодой мистер Худ», — произнес он, пожимая мою руку. «Надеюсь, северное образование не заставило вас забыть вкус настоящего южного гостеприимства?»
В последующие дни Уилкинс стал моим проводником в мире плантаторского хозяйства. Его уроки никогда не ограничивались практическими вопросами. «Видишь этот хлопок, Джеймс?» — говорил он, растирая в пальцах белоснежное волокно. «Он растет не только благодаря солнцу и воде. Он растет благодаря человеческому труду и страданию. Никогда не забывай об этом».
Но была и темная сторона «Магнолия Грув» — Том Пенси. Я впервые встретил его на хлопковых полях. Коренастый, с красным от солнца лицом, он восседал на гнедом жеребце, помахивая кнутом. Его маленькие глазки постоянно бегали, словно выискивая повод для наказания. От него пахло табаком и застарелым потом, а когда он улыбался, обнажались желтые от жевательного табака зубы.
«Эти ниггеры понимают только язык кнута, мистер Худ», — сказал он при нашей первой встрече, и я заметил, как Уилкинс поморщился от этих слов.
Позже я узнал, что Пенси был известен своей жестокостью далеко за пределами плантации. Однажды я услышал от старого Сэма историю о его детстве. Родившись в семье бедного белого фермера, он рос среди долгов и унижений. Его отец, пьяница и игрок, продал их единственную лошадь ради бутылки виски, а мать умерла от лихорадки, когда Тому едва исполнилось десять. Он вынужден был работать на полях с малых лет, терпя насмешки других детей — и черных, и белых. Возможно, именно это чувство вечной несправедливости и унижения превратило его в того человека, который теперь стоял передо мной с хлыстом в руках. Но самые страшные шрамы всегда остаются внутри.