Рабы шептались, что он продал собственную мать, чтобы купить скаковую лошадь, хотя это, было лишь слухом. Достоверно было известно другое — при нем производительность труда была самой высокой в округе, и это все, что интересовало моего отца. Так начиналась моя новая жизнь в «Магнолия Грув» — жизнь, которая вскоре должна была измениться самым невероятным образом…
Доктор Эндрю Максвелл появился в «Магнолия Грув» в начале июня, когда воздух уже звенел от жары и стрекота цикад. Помню тот день до мельчайших подробностей — он приехал на породистом вороном жеребце, одетый в строгий черный сюртук, который, казалось, совершенно не беспокоил его, несмотря на удушающую жару. Его появление вызвало настоящий переполох среди женской части нашего дома — молодой доктор был поразительно красив той классической красотой, которую можно увидеть на античных камеях.
Максвеллу было около тридцати, но его глаза — удивительного янтарного цвета — казались намного старше. В них читалась усталость человека, повидавшего слишком много страданий. Он получил образование в Париже и Вене, говорил на пяти языках и обладал тем особым шармом, который европейская культура накладывает на своих воспитанников. Его небольшое поместье «Оливковая роща» располагалось в миле к востоку от «Магнолия Грув». Дом был скромным по местным меркам, но библиотека — потрясающей. Книги на разных языках занимали все стены от пола до потолка: медицинские трактаты соседствовали с философскими трудами, а научные журналы — с поэтическими сборниками.
«Медицина — это не только наука о теле», — говорил он мне во время одной из наших первых бесед. «Это наука о человеческой душе. А душа не имеет цвета кожи».
Максвелл быстро стал частым гостем в нашем доме. Наши вечерние дискуссии за ужином превращались в настоящие интеллектуальные баталии. Особенно жаркими они становились, когда речь заходила о рабстве.
«Позвольте мне быть откровенным, джентльмены», — говорил он, отставляя бокал с бренди. «Я видел, как устроена медицина в Европе. Там врач лечит человека, а не его социальный статус. Здесь же мы вынуждены притворяться, будто одни люди принципиально отличаются от других только из-за цвета кожи. Это не только аморально — это противоречит всем научным знаниям!»
Помню, как однажды вечером Том Пенси, случайно оказавшийся за нашим столом, презрительно усмехнулся: «Док, вы слишком много времени провели в своих парижах. Приходите как-нибудь на поля — я покажу вам, чем ниггер отличается от белого человека». Максвелл побледнел от гнева, но ответил спокойно: «Мистер Пенси, я достаточно повидал и полей, и больничных палат. И могу вас уверить — кровь у всех одного цвета».
После этого случая Пенси возненавидел доктора лютой ненавистью. Но для рабов Максвелл стал настоящим ангелом-хранителем. Он лечил их бесплатно, приносил лекарства и, что самое главное, относился к ним как к людям, а не как к имуществу. Особенно трогательно было наблюдать за тем, как он общается с детьми рабов. Он всегда носил в карманах леденцы и маленькие игрушки, а после осмотра обязательно рассказывал какую-нибудь забавную историю или показывал фокус.
«Знаете, Джеймс», — сказал он мне однажды, когда мы курили сигары на веранде его дома, — «я мечтаю открыть здесь настоящую больницу. Без разделения на черных и белых. Где каждый человек будет получать помощь просто потому, что он человек».
В его голосе звучала такая искренняя страсть, что я невольно поверил — однажды эта мечта может стать реальностью. Но судьба распорядилась иначе…
Первое июня 1847 года выдалось необычайно душным. Воздух был настолько плотным, что, казалось, его можно было резать ножом. Мы с Уилкинсом стояли на веранде, потягивая холодный лимонад, когда услышали приближающийся скрип колёс и звон цепей — караван с новыми рабами прибыл из Чарльстона. Зрелище было привычным и удручающим: измученные люди, скованные попарно, медленно брели по пыльной дороге. Их одежда превратилась в лохмотья, ноги были стёрты до крови, а в глазах застыла та особая пустота, которая появляется, когда человек теряет всё. И вдруг среди этой картины человеческого страдания я увидел Её.