Она шла в середине колонны, прикованная к пожилой женщине, но казалось, что цепи её не касаются. Высокая — не менее пяти футов и восьми дюймов, она двигалась с такой природной грацией, словно шла не по пыльной дороге, а по мраморным залам дворца. Её кожа напоминала цветом старинный коньяк, когда сквозь него просвечивает солнце. Черты лица были точёными, будто вырезанными искусным скульптором: высокие скулы, тонкий прямой нос, полные губы, очерченные с удивительным совершенством. Но главное — её глаза. Огромные, миндалевидные, обрамлённые невероятно длинными ресницами, они были цвета тёмного янтаря. В них читалась такая глубина интеллекта, такое спокойное достоинство, что я невольно отвёл взгляд.
«Святые угодники», — пробормотал Уилкинс, снимая шляпу и вытирая платком внезапно вспотевший лоб. «За тридцать лет работы с рабами я такого не видел».
Старый Сэм — наш конюх, седой как лунь негр, знавший все тайны округи, — появился словно из ниоткуда. Он всегда так появлялся, когда происходило что-то важное.
«Её зовут Луанда, масса Худ», — прошептал он, искоса поглядывая на новоприбывших. «Она с берегов реки Кванза, что в Анголе. Её отец — великий вождь народа кимбунду, а мать…» — тут он понизил голос до едва слышного шёпота, — «её мать была дочерью португальского торговца и африканской принцессы. Говорят, она училась в миссии святого Павла в Луанде, знает латынь и португальский, читает Библию и пишет стихи».
В последующие дни я узнал больше. Луанда действительно получила образование у португальских миссионеров. Она свободно говорила на португальском, английском и французском, знала латынь и греческий, разбиралась в математике и астрономии. Но главное — она обладала глубокими познаниями в африканской медицине, передававшимися в её роду из поколения в поколение.
Доктор Максвелл обнаружил это случайно, когда лечил одного из рабов от лихорадки. Луанда, помогавшая в больничном бараке, тихо сказала что-то на своём языке и показала на растение, росшее у окна. Приготовленный из него отвар снял жар за одну ночь.
С тех пор между ними завязалась удивительная дружба — европейский врач и африканская целительница часами обсуждали свойства различных растений, методы лечения, случаи из практики. Максвелл записывал каждое её слово в свою кожаную записную книжку, а его глаза горели, как у ребёнка, открывающего новый мир. Но там, где Максвелл видел чудо культурного синтеза, Том Пенси усматривал угрозу. Я часто замечал, как он наблюдает за Луандой из-под полей своей потрёпанной шляпы, и его взгляд был полон смеси страха, ненависти и чего-то ещё — какого-то тёмного, плотского желания, от которого мне становилось не по себе.
«Она опасна», — твердил он. «Она приносит смуту. Вы видели, как они смотрят на неё? Как слушают её россказни об Африке? Она будит в них то, что должно спать — память о свободе».
И он был прав в одном — Луанда действительно меняла людей вокруг себя. По вечерам, когда работа в полях заканчивалась, вокруг её хижины собирались другие рабы. Она рассказывала им древние африканские сказки, пела песни на языке кимбунду, и в эти моменты я видел, как преображались их лица — исчезала печать усталости и покорности, глаза начинали сиять, спины распрямлялись.
Я часто наблюдал за ней из окна библиотеки, делая вид, что погружён в чтение. Она двигалась как танцовщица — каждый жест был исполнен природной грации. Даже когда она работала в поле, в её движениях сохранялась какая-то особая плавность, словно она исполняла древний, забытый танец.
И я замечал, что не я один не могу оторвать от неё глаз...
Тот вечер в саду навсегда врезался в мою память. Воздух был напоён ароматом жасмина и ночных фиалок, а полная луна заливала сад серебристым светом, превращая его в какой-то волшебный, нереальный мир. Луанда стояла среди розовых кустов, собирая в плетёную корзину какие-то травы. В белом холщовом платье, с повязанным вокруг головы платком цвета индиго, она казалась видением из древней легенды.