Услышав мои шаги, она обернулась. Лунный свет очертил её профиль серебряной каймой, и на мгновение у меня перехватило дыхание — настолько она была красива в этот момент.
«Масса Худ», — произнесла она, делая лёгкий поклон. Но в этом жесте не было ничего от привычной рабской угодливости. Она склонила голову так, как это могла бы сделать королева, приветствуя равного себе.
«Что ты собираешь?» — спросил я, пытаясь унять внезапную дрожь в голосе.
«Это арника, сэр. И вот здесь — дикий шалфей. Доктор Максвелл просил собрать их при полной луне. В это время растения обладают наибольшей целебной силой».
Её английский был безупречен — такому произношению позавидовали бы многие дамы из высшего общества Чарльстона. В каждом слове чувствовалось образование и природный интеллект.
«Расскажи мне о своём доме, Луанда», — попросил я, забыв все условности, все барьеры, которые должны были существовать между нами.
Она помолчала, глядя куда-то поверх сада, словно видя что-то доступное только её взору. Потом заговорила, и её голос, мягкий и мелодичный, словно превратил сад в портал в другой мир:
«Представьте себе землю, где небо такое высокое и синее, что кажется бесконечным. Где деревья-баобабы стоят как древние короли, помнящие тысячи лет истории. На закате саванна становится золотой, и женщины идут к реке с глиняными кувшинами на головах, распевая песни, которые старше, чем сами горы...»
Она рассказывала о своём народе — кимбунду, об их верованиях и обычаях, о том, как её бабушка учила её искусству целительства, передавая знания, накопленные поколениями. О том, как португальские миссионеры открыли ей мир европейской культуры, как она учила латынь и читала Вергилия под шум африканского дождя.
А я стоял, заворожённый не только её словами, но и тем, как она их произносила — с такой любовью и тоской, что сердце сжималось. В лунном свете я видел блеск слёз в её глазах, но она не позволяла им пролиться.
Максвелл понимал её лучше всех нас. Он появлялся на плантации почти ежедневно, часто оставаясь до поздней ночи. Я видел, как они сидели в тени старого дуба — европейский доктор в своём безупречном чёрном сюртуке и африканская принцесса в простом платье рабыни — и говорили часами. Он записывал каждое её слово в свою маленькую книжку в кожаном переплёте, которую всегда носил с собой.
«Это удивительно, Джеймс», — говорил он мне позже, когда мы курили сигары на веранде. «Она знает такие вещи о человеческом теле, о связи между физическим и духовным, которые нашей медицине ещё только предстоит открыть. Например, она рассказала мне о растении, которое её народ использует для лечения лихорадки — я проверил его действие, и оно работает эффективнее всего, что я знаю!»
Этот отвар из коры одного дерева, который Луанда показала Максвеллу и использовала при лечении лихорадки у одного из мужчин плантации, содержал вещество, которое позже назвали хинином. Её методы лечения ран с использованием плесени были эффективны за много лет до изобретения пенициллина. А её понимание связи между душевным состоянием и физическим здоровьем на десятилетия опередило открытия в области психосоматической медицины. Глаза доктора горели тем особым огнем, который появляется у человека, открывшего нечто необыкновенное. Он доставал свою записную книжку, показывал мне аккуратные записи, рисунки растений, формулы приготовления лекарств.
«Понимаете, Джеймс, это не просто народная медицина. Это целая философия исцеления, где тело и душа неразделимы. Луанда говорит, что каждая болезнь — это нарушение равновесия, и лечить нужно не только симптомы, но и причину этого нарушения».
Я видел, что для Максвелла Луанда стала больше, чем просто источником медицинских знаний. Когда он говорил о ней, его голос менялся, становился мягче, в нем появлялись особые нотки, которые нельзя было не заметить. И я понимал его. Потому что сам начинал чувствовать то же самое...
Атмосфера на плантации становилась все более напряженной, как воздух перед грозой. Том Пенси, всегда отличавшийся жестокостью, теперь превратился в настоящее воплощение злобы. Он похудел, его глаза покраснели от бессонницы и виски, а руки постоянно подрагивали, словно в лихорадке. Я часто замечал, как он прячется за углами построек, наблюдая за Луандой. В такие моменты его лицо искажалось гримасой, в которой смешивались ненависть, вожделение и страх. Он следил за каждым её движением, как змея следит за птицей, выжидая момент для броска.