Однажды вечером, проходя мимо надсмотрщицкой, я услышал приглушенные голоса. Пенси говорил с двумя своими подручными — Джейком Хиггинсом и Билли Роучем, известными своей жестокостью даже среди надсмотрщиков.
«Вы что, слепые?» — шипел Пенси, и я слышал, как он нервно расхаживает по комнате. «Эта черная ведьма околдовала всех! Посмотрите, как рабы изменились — ходят с высоко поднятыми головами, шепчутся по углам. А этот чертов доктор со своими книжками... Думает, он лучше нас, потому что учился в Европе?»
«Да и молодой хозяин, похоже, тоже под её чарами», — пробормотал Хиггинс.
«Именно!» — в голосе Пенси звучало что-то похожее на истерику. «Она использует какое-то колдовство, африканскую магию. Я видел, как она собирает травы при луне, слышал её песни на дьявольском языке...»
«И что ты предлагаешь?» — спросил Роуч.
«Нужно положить этому конец. Пока она не подняла всю плантацию на бунт».
На следующее утро я поделился своими опасениями с Уилкинсом. Старый управляющий выслушал меня, задумчиво поглаживая седые усы.
«Будьте осторожны, Джеймс, — сказал он наконец. — Пенси опасен, как раненая гремучая змея. Я видел, как он смотрит на неё... Это взгляд человека, который хочет не просто причинить боль — он хочет уничтожить то, что не может получить».
В ту ночь меня мучила бессонница. Я стоял у окна библиотеки, глядя на залитый лунным светом сад, когда заметил две фигуры под старым магнолиевым деревом. Луна была полной, и в её серебристом свете я ясно различал силуэты Луанды и доктора Максвелла.
Они стояли так близко друг к другу, что между ними, казалось, не мог пройти даже лунный луч. Максвелл держал её руки в своих, и даже издалека я видел, с какой нежностью он это делал — словно держал что-то невероятно хрупкое и драгоценное.
«Послушай, — его шепот был едва различим, но в ночной тишине каждое слово доносилось до меня отчетливо. — Я все продумал. У меня есть друзья на Севере, в Бостоне. Они помогут нам. Через неделю я смогу вывезти тебя отсюда. Ты будешь свободна».
Луанда мягко высвободила свои руки. В лунном свете её лицо казалось вырезанным из черного мрамора — прекрасное и печальное.
«Свобода не приходит украдкой, в ночной тьме, — её голос был тихим, но в нем звучала та же королевская твердость, что и всегда. — Мой народ здесь. Они нуждаются во мне. Я не могу их оставить».
«Но здесь опасно, — в голосе Максвелла звучало отчаяние. — Пенси... он что-то замышляет. Я боюсь за тебя».
«Не бойся за меня, Эндрю. Я дочь вождя, и у нас есть поверье, что наши предки защищают живущих потомков».
Я отступил от окна, чувствуя себя непрошеным свидетелем чего-то слишком личного, слишком интимного и чувственного. В груди разливалась странная тяжесть — смесь облегчения и горечи с тоской, природу которой я не мог или не хотел понять. Той ночью я долго лежал без сна, думая о причудливых поворотах судьбы, которая свела нас всех вместе в этом уголке Флориды — молодого плантатора с Севера, прогрессивного доктора из Европы, африканскую принцессу и озлобленного надсмотрщика. Как в греческой трагедии, каждый из нас играл свою роль в истории, финал которой был уже предопределен, хотя мы этого еще не знали...
Седьмое августа 1847 года началось как обычный день. Ничто не предвещало трагедии — солнце всходило над плантацией, окрашивая небо в нежные розовые тона, в воздухе плыл аромат цветущих магнолий, а в полях уже белел созревший хлопок. Я выехал в город рано утром, чтобы встретиться с поверенным и окончательно оформить вольную для Луанды. Документ был результатом долгих размышлений и мучительной внутренней борьбы.
Я понимал, что это решение может стоить мне очень дорого. Кроме того, что оно вызовет скандал в обществе, и того, что отец будет в ярости, следствием этого поступка станет то, что соседи-плантаторы отвернутся от меня. Да и в «Jacksonville Courier», местная газета регулярно публиковала гневные статьи о «северных агитаторах», а местный судья Томпсон заявил публично, что любой намёк на освобождение рабов будет рассматриваться как подстрекательство к мятежу.