В регистратуре больницы почему-то пахло не тряпками, а раздавленной черной смородиной. Бабка на регистратуре отказалась меня впускать, сказав, что раз мама ребенка там, то я могу идти обратно на работу.
Я спросила, не охуела ли она, и прошла мимо нее к палатам. Бабка не сказала ни слова. В коридоре перед палатой почему-то стояли обеденные столы, на паре из них остались тарелки с засохшей едой. Заходя в палату, я обернулся на коридор: никаких столов. Стресс, стресс, стресс. Стояли, наверное, в другой комнате, не в коридоре. Или мне вообще показалось.
Юля сидела рядом с Кириллом. В палате лежали еще шестеро детей. Кирилл выглядел бледным, явно ничего не симулировал. Юля сказала, что у него уже взяли кровь, анализы выглядят подозрительно, отправят на дополнительное исследование, результаты будут завтра или послезавтра. Лучше пока остаться в больнице. Мы немного молча посидели, я сказал Кириллу, что все будет хорошо и скоро поедем домой. Решили, что Юля останется до вечера тут, а мне лучше к Максимке, который в квартире один.
Максимка умер. Когда я зашел в детскую, он выглядел худым, как ветка. И никакого пота. Похороны назначили через день. Когда гробик Максимки вынесли в подъезд, появились соседи. Хорошие бабулька с дедулькой, всегда здоровались и угощали пирогом с капустой. Бабулька запричитала и зарыдала, дедулька подошел ко мне.
– Это проклятие или что? – сказал он.
– Что?
– Да не знаю, как сказать, все сгорают, как спички, и вашенький сгорел. – сказал он, посмотрел на гробик. – Семья тут жила до вас. Лет десять назад заселились, вместе с нами, как только дом сдали в 1980‐х. Мама, дочка, сын. Где их папаня был, я не знаю, никогда не появлялся. Они вроде неплохо жили, обустраивались, ребятишки быстро росли, к нам иногда заходили. У нас детей нет, не вышло, поэтому радовались. А потом через года так два один за одним померли. Говорили, рак крови какой-то. Ходили худые, потом уже перестали ходить. Моя бабка с матерью ихней говорила. Та спрашивала врачей, почему все трое заболели, лейкоз же не передается, как грипп? Им говорили, что наследственное. В конце уже лежали в больнице, в нашей заводской. Бабка моя предлагала отвары им, но все сами умные, ихняя мать говорила, что это все ерунда. Мать умерла последней, пережив дочу и сына. Года через два после дочки. Но померла она еще раньше, ходила уже тенью. Померла и квартира вам на радость освободилась. А получается теперь у нас – похоронный подъезд. Лучше бы свадьбы, а только похороны.
– Не знаю, – сказал я, плохо соображая, почти не вслушиваясь в его слова.
– Проклятие, проклятие.
Юля в черном платье обнимала гробик. Кирилл стоял рядом, совсем слабый, но упросил его выписать на прощание со старшим братом. Его анализы еще не пришли.
Кирильчика вернули в больницу, анализы тоже показали лейкоз. Юля больше не разговаривала. Я уже перестал крутить в голове одни и те же вопросы. Почему мы? Они же только начали жить? Если бы не это все, мы могли бы ценить жизнь? Почему я не могу помочь? Почему врачи не могут помочь – раз у нас самая лучшая медицина? Как мы всё это выдержим?
Дня через три после похорон я сидел в кресле, мысленно путешествуя по лабиринтам обоев на стене. Везде заходил в тупики. Уродливые ненужные коричневые обои. Я подошел к ним, подцепил уголок, потянул на себя. Обои легко отошли. Дернул еще, потом еще. Когда подцеплял следующий уголок, под ноготь попал кусок то ли побелки, то ли бетона. Пошла кровь. Я почувствовал ее металлический запах.
Настя почувствовала ее резкий металлический запах. Она была не в подвале придорожного кафе, а в незнакомой, бедно обставленной квартире. Посмотрела на руки – мужские, из пальца капает кровь. Подошла к окну, за ним находился неизвестный небольшой город, застроенный одинаковыми домами; много где виднелись производственные трубы.
Настя почувствовала покалывание в пальце, но еще больнее было где-то внутри нее самой – все сжималось от полной безысходности и омертвения. В комнате, помимо крови, пахло, будто тут варили несколько пятилитровых кастрюль черносмородинового варенья. Она поняла, что находилась в такой сильной и странной галлюцинации, каких они еще не фиксировали.
Где Кирилл? Макс? Джулия?
Настя вышла из комнаты с оторванными обоями и оказалась на кухне. Женщина в черном платье стояла за плитой, помешивая макароны.