Появились солдаты. Значит, руководство не сбежало? Кто их тогда послал? Солдаты начали нас вытеснять с площади. Выстрелили в воздух. Или не в воздух. Люди вокруг начали падать. Через сквер бежала женщина с младенцем на руках, платье сзади у нее было в крови. Мимо протащили мужчину с окровавленной ногой. Другому прострелили плечо, рука висела плетью. Еще одному мужчине пуля попала в голову, и та буквально раскололась.
Все побежали. Я спряталась за домом. Стреляли еще минуты три-четыре. Площадь вроде опустела, но на ней остались лежать тела. Когда стрелять перестали, мы побежали к ним, насчитали около пятидесяти. И в этот момент с крыш снова начали стрелять. Мы убежали в переулки. Говорили, что после того, как все разбежались, к площади подъехали грузовые машины. В них побросали тела убитых и раненых. Около одной из луж крови стояла женщина. Она опустила в нее руки и стала умывать лицо, крича, что это кровь ее мужа. Потом на площадь приехали пожарные машины, они начали из брандспойтов смывать с асфальта кровь.
К вечеру я снова вернулась к горкому. Людей было совсем немного. Какой-то военный попросил меня выйти на балкон и предложить всем разойтись. Я выполнила. Мы еще немного постояли и пошли по домам.
На следующий день в здании цеха ко мне подошел незнакомый мужчина. Он был в длинном пальто не по погоде.
– Я вас жду, поговорить надо, – сказал он. Мы вместе вышли на улицу. И он схватил меня за руку, затолкал в стоявший рядом голубой автомобиль и крикнул водителю: «На полную!» Я посмотрела в заднее стекло автомобиля и увидела сына, оставшегося у входа в цех. Закричала его имя. «Что ты воешь? Два вопроса зададут и увидишь его», – сказал ей мужчина.
Меня привезли в новочеркасский КГБ, завели в подвал, сообщили, что сфотографировали меня во время беспорядков на площади и на горкомовском балконе, а теперь опознали. В КГБ я провела следующие несколько дней, потом меня перевезли в Ростов-на-Дону. Там грозные следователи. Сказали, что я подстрекала толпу к убийству Микояна и рассказывала демонстрантам, как ее расстреляли милиционеры. Я качалась на стуле, нервничала. «Чего ты мельтешишь? – спросил один из чекистов. – Двину сейчас».
Потом был суд. Вместе со мной судили еще одну женщину и восемь мужчин. Таких групп было несколько, всегда судили по десять человек. Мужчины меня подбадривали, но когда нам огласили сроки, все заплакали. Нам дали по десять лет. Семерым суд назначил расстрел. Перед отправкой в тюрьму у меня взяли подписку о неразглашении под угрозой расстрела. Оказалось, что система ГУЛАГ хоть и перестала существовать, но сами тюрьмы изменились не сильно. В первой тюрьме в Омске меня обучили шитью: точно в соответствии с рекомендациями администрациям лагерей о продуктивном использовании женского труда, которые рассылались по стране еще в 1941 году. Во время учебы приходилось и работать – убирать, носить дрова, топить печи. Потом я стала мастером брючного конвейера. Меня постоянно перевозили из одной тюрьмы в другую, раз за разом повторялась одна и та же история: на перегонах заключенных отправляли в баню, а охранники наблюдали, как голые женщины вынуждены пробегать между ними.
Всего я побывала в трех тюрьмах – в Челябинске, в Мариинске, в Омске. Рабочий день начинался с того, что каждая заключенная называла свое имя и срок. Несколько раз в толпе во время таких объявлений про меня говорили: «Ее никто не ковыряет». Другие заключенные смеялись. Тюремные начальники за мой маленький рост называли меня «кнопкой». Пару раз меня вызывали в кабинет и предлагали «переночевать». Был случай, когда начальник стал приставать ко мне во время ночной смены, но я сказала, что у меня простаивает цех, и он меня отпустил. Но потом я влюбилась в начальника. Это было в Омске. Он часто приходил на наши концерты самодеятельности – заключенные со сцены читали стихи и пели песни. Я думала: «Он 1934 года рождения, я 1937 года, всего три года! В другой жизни могли бы быть вместе. Почему он сидит там, а я здесь?».
За работой время шло быстрее. По выходным я, взяв и свои, и чужие вещи, уходила стирать на целый день. Я поняла в лагерях: подлее женщины нет никого. Некоторые заставляли за них шить по сто рукавиц. Попадались и те, с кем я много общалась. Среди них была, например, заведующая детским садом, которая вырастила трех поросят для недоедающих детей, а ее за это посадили.
Я очень скучала по сыну. Я не знала, что с ним происходит. За все время в тюрьме я получила всего две посылки от матери, но их отобрали сокамерницы. Из-за этих мыслей я дважды хотела покончить с собой – дожидалась, пока все уйдут на обед, и пыталась засунуть руку в электрический патрон. Оба раза меня останавливали. Примерно через два с половиной года после приговора меня вызвали к начальству тюрьмы. В кабинете, как и было положено, я назвала свою фамилию и срок. «Сколько-сколько? – спросил ее начальник. – Слушай, приказ снизить до пяти лет». Я потеряла сознание.