На окнах кабинета стояли решетки, но все равно было видно улицу: сквер, бочку на колесиках, из которой продавали квас, перекресток на три переулка.
– Я тут подумала. Когда вот так все контролируешь и ощущаешь, как мы сейчас, что будет, если пойти дальше? За этот перекресток? А потом сесть на поезд? Можно уехать куда угодно? Или эта галлюцинация только об этом конкретном Новочеркасске и местах, связанных с этой катастрофой? Ты сам пробовал уходить из зоны действия таких историй?
– Хорошие вопросы. Для наших будущих совместных экспедиций, – сказал уралец.
– То есть вы не пробовали?
– Пробовал.
– И?
– Расскажу у нас.
– Я почему-то думаю, что можно. И получится пройти дальше.
– И зажить другую жизнь в волне? – он чуть ухмыльнулся. – В шестидесятых со всеми нашими знаниями?
– Думаю, это возможно. Но не навсегда. Все-таки в какой-то момент наше настоящее тело попросит внимания. А когда не получит, то умрет.
– Но это годы в волне. У тебя сколько было максимум?
– Вот тут, сейчас. Сколько уже прошло лет здесь? Четыре? Пять?
– Да. Сколько прошло по-настоящему? Пара дней, получается? Три?
– Наверное. Я очень устала.
– Нужно молоко за вредность давать?
– Думаю, надо просто ограничивать количество и частоту таких экспедиций.
– Настя, ты очень серьезная. Но я уже понял, что так всегда.
– Я знаю, да. Нужно ограничивать частоту экспедиций потому, что это все-таки не просмотр кино, а полноценная добавка к жизни.
– Не молоко, а месячный отель «все включено» с хорошим алкоголем?
– Ох, это было бы замечательно.
– Мы своих отправляем! – похвастался уралец.
– Да ладно!
– То в Турцию, то в Испанию.
– Ну все, тогда решено. – сказала Настя. – Никогда не думала, что в нашей работе вообще существует конкуренция и есть рынок исследователей Луча!
– Ты серьезно? Согласна к нам?
– Я еще подумаю. Но вообще – почему нет? Это же не преступление, наверное?
Алёша, давно потерявший из виду группу Насти, присел под елкой. Запахло мандаринами.
Мандаринами? Волна? Момент, ради которого он отправился в Чащу.
Порыв холодного, кусачего ветра ударил по лицу. Алёша вздрогнул и плотнее натянул на себя куртку, его дыхание стало заметным в воздухе. Он посмотрел на небо, ожидая увидеть серые тучи. Небо оставалось голубым. Лес же преображался.
Листья увяли и осы́пались на глазах; земля под ногами зашевелилась, захрустел иней; деревья укутались в снег; на ветках повисли сосульки. Алёша протянул руку, зачерпнул горсть снега, дал ему растаять на ладони.
На ветках елки появился белобородый старик, закутанный в шубу и с посохом в руке. Он прыгал с дерева на дерево, и каждое после его касаний покрывалось снегом. Алёша разглядел на его шубе вышитые нитками снежинки.
– Мороз, Мороз! Приходи кисель есть. Мороз, Мороз! Не бей наш овес! – сказал Алёша, вспомнив, что читал про Мороза в учебниках.
– Чего? Откуда такое чудо-юдо? Тепло ли тебе?
– Мороз! Мороз!
– Кто до посоха моего коснется, никогда не проснется! – сказало существо.
Алёша захохотал.
– Почему смеешься?
– Был бы здесь сейчас тут Миша, брат мой, он бы классно пошутил про твой посох!
– Пошутил? Пошутил?
Все вокруг стало белым. Ни деревьев, ни земли, ни неба, ни фиолетового света. Белым-бело.
Алёша почувствовал, что его тело покраснело. Тут же закололо кожу. Он упал. Старик навис над ним.
– Тепло ли тебе? – спросил Мороз. – Тепло ли тебе?
Алёша услышал напев: «Люблю я в глубоких могилах покойников в иней рядить. И кровь вымораживать в жилах, и мозг в голове леденить. Метели, снега и туманы покорны морозу всегда. Пойду на моря-окияны – построю дворцы изо льда. Задумаю – реки большие надолго упрячу под гнет. Построю мосты ледяные, каких не построит народ. На горе недоброму вору, на страх седоку и коню люблю я в вечернюю пору затеять в лесу трескотню. Бабенки, пеняя на леших, домой удирают скорей. А пьяных, и конных, и пеших, дурачить еще веселей. Без мелу всю выбелю рожу, а нос запылает огнем. И бороду так приморожу к вожжам – хоть руби топором! Не ветер бушует над бором, не с гор побежали ручьи, Мороз-воевода дозором обходит владенья свои. Глядит – хорошо ли метели лесные тропы занесли. И нет ли где трещины, щели, и нет ли где голой земли? Пушисты ли сосен вершины, красив ли узор на дубах? И крепко ли скованы льдины в великих и малых водах? Идет – по деревьям шагает, трещит по замерзлой воде. И яркое солнце играет в косматой его бороде. Поцарствуем славно зимою, а летом глубоко уснем. Войди! Приголублю, согрею».