Однако поля и огороды в самом городе не могли, разумеется, даже частично прокормить население Хиросимы, насчитывавшее уже около 200 тысяч человек. Запасы продовольствия, оставшиеся еще со времен войны, истощились, так что по карточкам теперь выдавали почти одну только травяную «муку», изготовлявшуюся из картофельной ботвы и сухой «железнодорожной травы».
«Женщины уверяют, что этой дрянью можно кормить только кроликов, — сообщала газета «Тюгоку сим-бун», — правда, они говорят так только на людях.
Дома же умудряются печь из горького порошка всевозможные «травяные пироги».
Все жители Хиросимы, у которых еще остался какой-то домашний скарб, тащили его в деревню, чтобы обменять на продукты питания. Для этой прозаической надобности было даже придумано поэтическое выражение, ставшее крылатым словом. Люди, едва сводившие концы с концами, не имевшие возможности подумать о завтрашнем дне, называли свою жизнь «такэноко-сэйкацу» — жизнью «за счет побегов бамбука». Дело в том, что верхушки молодых бамбуковых побегов состоят из множества нежных листочков, покрывающих друг друга; их едят как артишок, отрывая один листочек за другим, до тех пор пока ничего не останется…
В первые послевоенные годы в Японии, как, впрочем, и в послевоенной Западной Европе, дома крестьян буквально ломились от ценных вещей и денег. Недоверчивое деревенское население требовало, чтобы ему платили за все чистоганом, и собирало у себя в шкафах кучи бумажных денег. В деревнях в то время справлялись так называемые «иссоку-иваи» («однофутовые праздники»); во время этих праздников крестьяне складывали бумажные деньги кучками в фут высотой, чтобы похвастаться перед соседями своим вновь приобретенным богатством.
Сака, пригород Хиросимы, в котором жил Итиро Кавамото, являлся наполовину сельским районом. Многие рабочие электростанции занимались попутно сельским хозяйством. Кавамото часто наблюдал, как поспешно они прятали свое добро при появлении инспекторов, которым надлежало следить за аккуратной сдачей сельскохозяйственных продуктов, и как вытаскивали его опять, завидев «кацусия» — городских спекулянтов.
Некоторую помощь Хиросиме пытались оказать американцы, выдавая из своих запасов желтую кукурузную муку, до тех пор совершенно неизвестную японцам; но их помощь оказалась каплей в море, она не могла смягчить нужду, царившую в Хиросиме. Не только в Токио и Осаке, но и в Хиросиме майские празднества 1946 года, впервые разрешенные после долголетнего запрета милитаристским правительством Японии, проходили под знаком голодных демонстраций. На транспарантах, изготовленных из старых штор для затемнения, было белым по черному написано: «Мы голодаем!» Свободные субботние и воскресные часы — что также являлось завоеванием молодой демократии — большинство рабочих использовали лишь для того, чтобы собирать травы и древесную кору или же батрачить у крестьян за несколько горстей риса.
Оккупационные власти потребовали, чтобы Синдзо Хамаи, как видный чиновник, подал людям благой пример и публично заявил, что он впредь отказывается покупать на «черном рынке» рис. Хамаи подчинился приказу и в течение двух-трех недель переносил вместе с женой огромные лишения. В конце концов Хамаи прекратил эту демонстрацию гражданской доблести и снова стал покупать все необходимое на «черном рынке». Газеты поведали и другую аналогичную историю. Одному судье предложили на выбор: либо нарушать закон, чтобы быть сытым, либо медленно умереть голодной смертью. Судья избрал «третий путь» — самоубийство, считая это наилучшим выходом из положения.
Люди говорили, что голод можно заглушить курением: и стар и млад начали курить сигареты, свернутые из газетной бумаги. Стараясь забыть свои горести, многие напивались, как только представлялась возможность. При этом они пили что попало, в том числе и технический спирт. Кое-кто умирал от этого, многие слепли. Впоследствии они, как рассказывает Кавамото, выдавали себя за жертвы атомной бомбардировки. Это привело к тому, что людей, действительно потерявших зрение от «той» вспышки, нередко обзывали «пьяницами».
Небывалый спрос получил хиропон — отбивающий аппетит и вызывающий искусственное возбуждение наркотик, который давали в свое время «камикадзе» — летчикам-смертникам перед их полетами, а также солдатам десантных войск перед высадкой в тылу противника. Хиропон попал в руки торговцев наркотиками из разграбленных военных запасов.