Яд, проникший в организм Кадзуо и завладевший всем его существом, нельзя было обнаружить в пробирках, — то был яд воспоминаний. Впервые юноша почувствовал действие этого яда, когда вливал воду в рот умирающего валютчика, понимая, что того уже не спасти. Точно так же он стоял на коленях возле своей умирающей подружки Сумико после «пикадона», точно так же вливал в ее окровавленный рот воду, о которой она молила, когда они вместе пробирались сквозь атомный ад.
Как похожи были лица обоих умирающих!.. Лицо Ямадзи, которого он ненавидел, и лицо Сумико, с которой он чувствовал себя так тесно связанным. «Быть может, и Ямадзи стал жертвой атомной бомбы?» — спрашивал себя Кадзуо. В невыносимо душные дни и ночи перед допросом — юноше пришлось провести их в камере, пахнущей аммиаком, прогорклым маслом и парашей, — прошлое в его мозгу причудливо перемешалось с настоящим.
Со времени атомного взрыва Кадзуо ни разу не осмеливался вызвать в памяти свой путь через горящий город. Теперь же, когда он судил себя, прошлое снова воскресло в его душе. Теперь он имел право припомнить все, даже самое ужасное. Быть может, вспоминая старое, он сумеет лучше объяснить свои поступки или даже искупить свою вину.
Вот что записано в его дневнике:
«Почему же я не убежал? Я совершил убийство. Как трудно в это поверить! Трудно поверить? Но ведь он мертв. И что в этом особенного? В день взрыва атомной бомбы я видел тысячи мертвецов; они лежали рядами, целыми грудами навалены друг на друга. Я слышал треск ломающихся костей, карабкаясь по телам мертвецов, и не был особенно потрясен этим. Как ни странно, но все мои чувства тогда притупились. Если бы я тогда крикнул себе: «Ты убил человека!», то тут же ответил бы: «Разве? Значит, одним мертвым больше…» Неужели я и впрямь так жаждал денег, что готов был убить человека? Нет, это невозможно. Что же заставило меня вступить на дорогу разбоя? Тот день, день 6 августа… Не меня одного он погубил. Он искромсал не только мясо и кости, но и сердца и души людей. С тех пор устои общества расшатались. Ничего удивительного, что слабые голодают, а сильные грабят. Какой мерзавец этот Ямадзи! Он почти открыто обделывал свои грязные делишки: ведь у него были связи с полицией.
Все произошло оттого, что в этом неправедном городе я хотел идти в одиночку путем справедливости… Старая поговорка гласит: «В одиночку праведник всегда в опасности». А теперь они делают вид, будто потрясены моим поступком, от удивления таращат глаза — и все из-за того, что я прикончил какого-то валютчика! Хороши же они! Ну а я? Я поступил правильно! И все же… Слезы навертываются у меня на глаза. Я не могу их сдержать. Почему я плачу? От беспомощности или от жалости к себе?»
2На первом допросе следственные чиновники по обыкновению набросились на Кадзуо. Один из них ударил его в лицо, другой пнул ногой в живот.
— Выкладывай! Признавайся, не то получишь еще! — грозились они. — Не воображай, что мы намерены с тобой миндальничать только потому, что ты еще молокосос. Мы и так все знаем. Можешь не притворяться и не строить из себя невинного младенца.
Совсем другим тоном разговаривал с Кадзуо видный полицейский чиновник — начальник местной полиции. Это был спокойный, слоноподобный человек, и он обращался с заключенным мягко, пожалуй, даже с известным сочувствием. Начальник почти не расспрашивал юношу о его преступлении; битых два часа он заставлял Кадзуо рассказывать о своей жизни.
Необычайное участие, проявленное этим высокопоставленным чиновником, было вызвано неожиданным визитом, который ему нанесли накануне. К чиновнику явился человек по имени Сэцуо М. — отец убийцы. Назвавшись, он попросил немедленной аудиенции. «Обычная просьба о помиловании», — подумал полицейский начальник и заранее приготовил несколько трафаретных утешительных слов, ни к чему, впрочем, не обязывающих.
Но тощий человечек, сидевший напротив него, требовал совсем иного. Таких просьб начальник не слышал ни разу за все тридцать лет своей полицейской карьеры. Сэцуо М. просил, чтобы его оступившемуся сыну, который принес столько горя и бесчестья семье, непременно вынесли смертный приговор. Иначе позор не будет смыт. Отец Кадзуо предлагал также свою жизнь, дабы искупить грех, совершенный сыном.
После допроса в кабинете начальника полиции Кадзуо оказался под перекрестным огнем фоторепортеров; вспышки магния ослепили его. Тот факт, что его делом занялся самый крупный в Хиросиме чиновник по уголовным делам, вызвал повышенный интерес к юноше.
— Внешне, наверное, незаметно, но наш начальник — чемпион по дзюдо, — объяснил Кадзуо тюремный надзиратель. — В этом виде борьбы он достиг седьмой степени совершенства, что на одну степень выше, чем у большинства учителей дзюдо.