– Амелия? – он делает ещё один шаг, мучительно аккуратно и вязко кладёт горячие ладони на мои плечи. Я боюсь поднять голову.
Внутри все сжимается в болезненный узел, перекрывая дыхание, лишая сил. Каждое движение становится мучением, каждое слово – пыткой. Хочется спрятаться, убежать от себя, от своего прошлого, от своей ошибки.
– Как давно? – шепчу почти что со слезами, сжимая открытую переписку в руке. Мне больно. Слишком больно от того, что он знал. И не говорил. Лицемерил целых два семестра, наверное, смеясь с глупой фанатки.
– Пару месяцев, – хрипит ещё ниже.
Он нежно берёт меня за подбородок, заставляя посмотреть вверх, и я утопаю. Глаза слезятся, губы дрожат.
– Амелия, с моей стороны было подло скрывать это так долго, но... – его трогает какая-то больная усмешка, — чёрт, я боялся, что ты перестанешь общаться, если узнаешь правду. Что тебе не нужен взрослый строгий препод. Ты же иногда даже писала, что боишься меня, а я... я так хотел общаться с тобой, переписываться. Это подло, это лицемерно, я знаю, но... я просто не мог.
Его ладони ползут выше, подушечками пальцев зарываются в волосы, греют щёки. Большими пальцами он стирает с уголков век солёные капли. Продолжаю молчать – слова застревают в горле. Я не знаю как реагировать на его признание.
– Ты.. вы... – я задыхаюсь, – что вы хотите от меня?
Где-то внутри – тихий, ровный свет. Как дождь. Как утро. Как его взгляд, когда он смотрел на меня без слов. Я не прячу глаза снова. Просто дышу.
– «Ты», Амелия, «ты». Я твой Эм. Не вонючка Матвей Андреевич, — качает головой, пытается улыбнуться, но выходит плохо. Я вижу, что ему тоже не легко, но не пытаюсь оправдать. — Весь первый семестр понятия не имел, что ты Лучик, относился как ко всем, не выделял, хотя ты мне сразу понравилась, ещё в сентябре. Такая яркая, красивая, изящная, такая усидчивая, внимательная, умная. Но я даже не задумывался о большем, не правильно это для меня было, ты ведь малышка совсем. А потом, в начале весны, вдруг понял, что твои пары совпадают с моими. Помнишь защиту предпоследней курсовой, когда ты опоздала на пару минут? В этот день понял. И трусил признаться.
Он рассказывает, забалтывает, и я вдруг понимаю, что на пару секунд улыбнулась ему. Как обычно улыбалась дисплею мобильника, когда читала сообщения Эма. Я прикасаюсь к своему запястью, нахожу пульс. Он лишь слегка учащённый. Так странно осознавать, что где-то там, под кожей, бьётся что-то такое хрупкое и одновременно невероятно сильное. Я не думаю. Не анализирую.
— Сначала сам себя уверял, что ошибся, пытался что-то у тебя разузнать, найти факты, и медленно находил, убеждался, боялся. Совсем не по-мужски трусил, как мальчишка с детсада, — он облизывает губы, не отводя взгляда, и тоже улыбается. — Потому что влюбился, как пацан, потому что эгоист, который не хотел тебя терять. Я...
Закрываю глаза, обдумывая. Влюбился. Слово набатом звучит в ушах, согревает скулы, тянется теплом от шеи к позвоночнику вниз, ударяясь о каждую косточку, расплывается жгучей свободой, застревая где-то в груди. Проникает в самую глубину, отрезвляя.
Солнечный свет падает на веки, окрашивая всё в тёплый оранжевый полумрак. Я медленно выдыхаю, чувствуя, как вместе с воздухом уходит и остаточное напряжение — из плеч, из кончиков пальцев, из сжатых челюстей. Всё замедляется. Сердце бьётся ровно, почти лениво, и даже мысли перестают скакать, укладываясь куда-то глубоко, будто песок, постепенно оседающий на дно. Я просто существую.
– Эй, посмотри на меня, – я поднимаю веки, смотря, как дрожат его длинные ресницы. – Я пойму, если ты сейчас же заблокируешь меня, если попросишь всё забыть, может даже договорюсь снять с себя вашу группу, если тебе будет неприятно меня видеть. Правда, пойму, постараюсь забыть, но... – хмурит брови, на секунду отводя тёплый взгляд всегда ледяных океанов. – Но я хочу, чтобы ты знала. Всё было по-настоящему, честно, без притворств, без задних мыслей, без желания обидеть или задеть тебя. Я был настоящим. И я вправду влюбился в тебя, Амелия, с ума сошёл.
Не хочу его слушать, уже не могу. Собираю всю себя в кулак, поднимаюсь на носочки, вновь прикрывая глаза, и тянусь вперёд, не спешно касаясь его горячих сухих губ своими. Легко, невесомо, почти неосязаемо. Замираю, задерживая дыхание. Он застывает на мгновение, а потом скользит ладонями к скулам, тянет ближе к себе, сминает губы нежно, со страхом, будто ты прощаясь, боясь, легко оттягивает нижнюю – ждёт, пробует, повторяет снова. И я утопаю. Жмусь ближе, коротенькими шажками подходя к нему, косаясь носками его ботинок, лишь бы ещё ближе, ещё теплее. Тянусь руками к его плечам, не знаю почему, но чувствую, что так нужно, так правильнее. Вздрагиваю, касаясь его гулко вздымающейся груди, прижимаюсь, неумело повторяю его движения, и он, кажется, улыбается прямо в мои губы. Язык скользит по ним, вызывая дрожь, пробегающую по всему телу.