Я не хочу останавливаться. Моя рука сама тянется к его волосам, пальцы запутываются в прядях, и я слышу, как он тихо стонет прямо в мои губы. Это звучит так... так по-новому. Так интимно.
Внезапно он отрывается, его глаза почти чёрные, настолько расширены зрачки, а губы припухшие от поцелуев.
– Если мы не остановимся сейчас... – он делает паузу, и я вижу, как его горло двигается, когда он сглатывает. Его баритон тихий, посаженный, и в нём – не только желание, но и что-то ещё. Ответственность? Боязнь зайти слишком далеко? Я знаю, что он прав. Знаю, что дальше – это уже что-то серьезное. И когда его пальцы слегка сжимают мое бедро, понимаю, что и вправду пора. Но так не хочется.
– Остановимся... – мой голос дрожит, – может чуточку позже?
Мужчина лишь слегка качает головой. Ответ отрицательный. Он медленно отстраняется. Его ладони мягко скользят по моим бёдрам, помогая мне спуститься с парты, но даже это простое прикосновение теперь кажется обжигающим. Когда он отходит на шаг, между нами возникает пространство – небольшое, но ощутимое. Воздух кажется холоднее без его тепла. Он ведёт пальцами по лицу, глубоко вдыхает.
Я киваю сама себе, хотя внутри всё ещё дрожит. Мои губы горят, шея покалывает от его поцелуев, а в груди – странная смесь облегчения и лёгкого разочарования. Он замечает моё смятение и осторожно берёт мою руку, переплетает пальцы.
– Не сейчас, не так пошло, когда ты не просто захочешь, а когда будешь готова, – я сжимаю его ладонь в ответ. Понимаю. Но всё равно хочу, чтобы он снова притянул меня к себе.
Тишина между нами напряжённая, но не неловкая. Он подносит мою руку к губам, целует костяшки пальцев – почти невесомо. Я улыбаюсь. Знаю, что это не конец. Просто... пауза.
– А аудитория всё это время была открыта? – спрашиваю неожиданно даже для себя, вдруг замечая открытую нараспашку дверь. Матвей Андреевич поворачивается перез плечо, ойкает, а потом заливается смехом. Я вторю ему.
– Очень не профессионально с моей стороны, – категорично шепчет он.
– И часто такая не профессиональность побежает вас, Матвей Андреевич?
– «Тебя» и «Матвей». Мет, Матя, Матюша, Матюха, Матвейка – как хочешь, короче.
– Помню, ты как-то говорил, что не любишь сокращения своего имени, а их оказывается так много, – тяну вполне серьёзно, но мужчина снова ловит смешинку.
– Это ещё те, которые я вытерплю. Хотя... от тебя готов слышать любую вариацию своего имени, – он дёргает бровями, сжимая губы в тонкую полоску, чтобы не улыбаться так открыто и выглядеть горячим.
– А на вопрос вы... ты так и не ответил!
– Впервые, Амелия, впервые, – снова переходит на шёпот, подходит ближе.
– Клянёшься?
– Всем мужским, что во мне есть, клянусь, – спокойно и фундаментально заверяет он. А потом притягивает меня в объятия, кладёт подбородок на мою макушку. – Поехали куда-нибудь? Куда хочешь? Ресторан, кино, парк аттракционов? Можем и ко мне, приставать не буду, честно.
– Вот блин! – чувствую его усмешку, – поехали к тебе. Я сама что-нибудь приготовлю, а потом посмотрим фильм. О любви. Обязательно о ней!
– Хорошо, про любовь – так про любовь.
Его руки обвивают меня так естественно, будто всегда знали, где им быть. Голова тяжело лежит у него на груди, а сквозь тонкую ткань рубашки я слышу ровный стук его сердца. Бум-бум. Бум-бум. Медленнее, чем моё.
– Я... я так сначала испугалась, – шепчу тихо.
– Не поверишь, но я тоже, – смеётся он, пальцами рисуя невидимые узоры между моих лопаток.
За окном – шорох листьев. Где-то в коридоре – шаги. Но здесь, среди парт и рядов, – только мы. И его дыхание на моих волосах. И покой. Я понятия не имею, как именно он возник во мне, но чувство почти осязаемое, такое родное, что я не могу перестать улыбаться своим ощущениям. Всё внутри замедляется. Мысли, которые обычно мечутся, как испуганные птицы, теперь лениво кружат и садятся на дно. Тревоги растворяются, как сахар в горячем чае – сладкий осадок где-то там, в глубине, но уже неважный.
Я чувствую, как поднимается и опускается его грудь, и моё тело невольно подстраивается под этот ритм. Вдох. Выдох. В горле – комок, но не от слёз. От чего-то другого. От того, что не нужно больше прятаться, притворяться, бояться. От того, что можно просто быть – без масок, без оценок, без этой вечной дрожи в коленях. Мир снова сужается до точки: его сердце под ухом, его руки на моей спине. И странное знание, где-то в солнечном сплетении: всё в порядке. Во мне – тишина после долгой бури. Не та искусственная, когда задерживаешь дыхание и притворяешься невидимкой у доски. А настоящая, будто всё ненужное спустилось под землю, и осталась только прозрачная гладь.