Хмыкаю:
– Строительство и эксплуатация зданий не та отрасть, чтобы студенты на учёбе развлекались и недоучивали – от этого и вправду зависит человеческая жизнь. Можно найти тысячи смертей, в которых виноваты архитекторы и бригады, – немного хмурю брови, распечатывая упаковку свежих шампиньонов. – Да и я привык быть серьёзным. Если тебя любят – то расслабляются, если уважают – работают в пол силы, а если боятся – то на полную катушку вкладываются.
Амелия нервно слушает меня, параллельно открывая все ящики в попытках найти злополучную тёрку, а я задерживаю дыхание, когда она привстаёт на носочки к верхним полкам, показывая моему взору голые бёдра. А почему я ей шорты не додумался предложить? Втягиваю носом воздух, перекладывая грибы в дуршлак и начиная их мыть.
– Да, но иногда действительно угодить тебе бывает чересчур сложно, – пожимаю плечами в ответ, пока девочка-лучик поднимает брови и кидает лёгкую притензию. – Сейчас же ты добрый и милый, а на парах злой дядька какой-то.
Я вновь смеюсь, запрокидывая голову к потолку. Дядька... Дядька привык контролировать в своей жизни абсолютно всё, а потом по затылку получил – анонимную подружку встретил.
– А сколько тебе лет? – ещё больше поражает меня Амелия. Спрашивает так, словно я сейчас ей раскрою какую-то великую тайну.
– Двадцать девять, – говорю достаточно тихо, чтобы самому смутиться. А какая между нами разница?
– А мне двадцать один!
– Фууух, – вдруг негаданно для нас обоих выдыхаю. Теперь смеётся она, пока я заглядываюсь на ямочки на её щёчках. – Подожди, как так? На втором курсе тебе должно быть около девятнадцати.
Амелия наконец находит тёрку, облегчённо улыбается и начинает распечатывать сыр. Я перекладываю грибы на досточку, понятия не имея, как их надо резать. Молча показываю на шампиньоны, поджимая губы. Девочка-лучик сияет как пятак, ухмыляясь.
– Клади на шапочку, ножкой верх, и на слайсы не большие, – встаёт рядом со мной, отбирая нож, и режит продукт на четыре части – две части шапочки и две шапочки с ножкой. – Понял? – я игнорирую её вопрос, кладу руки на узкую талию, прижимаясь губами в лебединой шее и оставляю крохотный поцелуй за ушком. Она коротко вздыхает, поднимая грудь, а потом поворачивается. – Тебе всё ещё нужно объяснить почему мне двадцать один?
– Ну давай, – улыбаюсь, возвращая себе нож и повторяя её манипуляции.
– Я была настолько ленивым ребёнком, что дважды оставалась на второй год. Не потому что тупая была и программу не усваивала, а из-за лени делать домашку и грубости в сторону учителей. Как сейчас помню, во втором классе нам задали нарисовать мир глазами кузнечика, а я отказалась, потому что это бред. Мне поставили два, и после этого я не получала хороших оценок по ИЗО, хотя в художку ходила, – рассказывает увлечённо, пританцовывая английской мелодии, и поднимает взгляд. – Ну вот как ты видишь мир глазами кузнечика?
– Без понятия, наверное трава гигантская и... да и всё, – изображаю на лице полное негодование, а Амелия одобрительно кивает.
Выкидываю дурную картинку из головы, искрене удивляясь глупости в рассказе. Амелия поднимает одну ножку, сгибая её, и ставит ступнёй в сгиб другого колена. Удивляюсь ещё больше, но глаз не отвожу. Замечаю небольшой шрам на тонкой икре, вспоминаю, как она рассказывала о нём когда-то давно: упала на роликах и врезалась в металлические пласты – прямо в угол, что вспороли кожу. Скольжу взглядом выше, по бёдрам, футболке, плечам, где в вырезе виднеются две салатовые лямки белья, тяну взором к шее и аккуратным маленьким золотым колечкам в ушках, пока позже не натыкаюсь на удивлённые изумруды. Глаза распахнуты, нижняя губа вновь терпит укус, а я лишь глупо улыбаюсь, как придурок.
– Рассмотрел? – шипит она с упрёком, но тут же взрывается и начинает смеяться.
– Рассмотрел, – отвечаю без стеснения, – ты очень красивая.
Девочка-лучик смущается, на щеках, ближе к вискам, разливается лёгкий румянец. Я сглатываю, переводя внимание к доске и ножу, а перед глазами дребезжит воображение: аккуратная грудь, наверно, второго размера, осинная талия, округлые бёдра и упругая попа. Вырываю сам себя из потока мыслей, продолжая резать грибы.
Амелия заканчивает с сыром, моет тёрку, а потом исчезает из поля зрения. Вдруг ощущаю на спине маленькие шаловливые ладошки, тянущиеся к груди. Она телом прижимается ко мне, ёрзая и пристраиваясь. Я чувствую каждый её вдох у себя за спиной, каждое прикосновение, и напрягаю мышцы пресса, когда она проходит по ним подушечками пальцев. Гладит торс через ткань футболки –робко, будто исследует запретную территорию.