– Ты всегда всё контролируешь, – её голос звучит обиженно. Я смеюсь горько, беззвучно.
Если бы она знала, как я потерял контроль за эти минуты.
– Именно поэтому сейчас – стоп, – разжимаю её пальцы, отступаю ещё на шаг. Она смотрит на меня – растрёпанная, раздосадованная, прекрасная. – Это не отказ. Это обещание. Когда-нибудь, когда ты будешь готова, но не сегодня. И давай готовить, – говорю я, поправляя её растрёпанные волосы. – Пока я ещё могу тебя отпустить.
Она больше не дуется, не злится, мягко улыбается и берётся за курицу – молча всыпает в миску соль, перец, какие-то другие специи, которые мы купили в магазине. А я продолжаю резать грибы, поглядывая на неё из-под лба с бешеным пульсом, с нерешённым уравнением, с проклятым слишком рано, которое звучит в голове, как приговор.
И я ненавижу себя за то, что мне до сих пор хочется притянуть её обратно. Но я не делаю этого. Потому что иногда единственный способ не разрушить что-то хрупкое – это вовремя остановиться. Даже если всё внутри кричит обратное.
Глава пятая
Амелия
Матвей моет посуду... Мой строгий преподаватель с холодными глазами и серьёзным выражением лица сейчай стоит у раковины и начищает использованные миски, будто это непосильная задача, за которую ему дадут не меньше, чем Нобелевскую премию.
Я сижу на кухонном столе, болтаю ногами и смотрю на его движения. Спина напряжена под футболкой, мышцы играют при каждом движении. Он что-то ворчит себе под нос – то ли о крошках на тарелках, то ли обо мне. Вода брызгает, пена пузырится, а я... я просто смотрю на его руки – большие, сильные, с выступающими венами. Те самые руки, которые час назад держали меня так крепко. На затылок, где тёмные волосы слегка вьются от пара. На губы, которые сейчас поджаты в серьезной складке, но я-то знаю, какие они на самом деле.
– Ты что, опять меня рисуешь? – не оборачиваясь, бросает он.
Я улыбаюсь в своё колено:
– Может быть.
Он фыркает, ставит тарелку на сушку.
– Помогай лучше, – как-то слишком мягко приказывает.
– Не хочу, – хихикаю я.
– Лентяйка.
– Зато твоя.
Он замирает на секунду. Потом продолжает мыть кружки, но я вижу, как шея у него краснеет. И мне этого достаточно. Я спрыгиваю со стола, подхожу и снова обнимаю – теперь без желания раззадорить его. Просто складываю руки на мужской талии и прижимаюсь щекой к складке между напряжёнными лопатками. Чувствую, как он замирает на секунду – так, будто не привык к прикосновениям.
– Мешаешь работать, – ворчит он, но продолжает мыть посуду.
Я закрываю глаза. Здесь, у него за спиной, так уютно. Пахнет средством для мытья посуды и чем-то ещё – просто им. Слышно, как вода бурлит в раковине, как он иногда по-профессорски цокает языком, когда находит остатки продуктов. А пока... Пока мне хорошо вот так. С закрытыми глазами. Под звук льющейся воды, с ощущением его дыхания под своими ладонями.
Он что-то бормочет про неуправляемую студентку, но ёмкости моет медленнее – будто боится, что я отлипну, если он слишком резко повернется. Глупый. Я ведь никуда не денусь. Хмыкаю. Что я чувствую? Не знаю. Но вдруг понимаю, что не хочу его отпускать. Не сейчас, не завтра. И в этом – всё. Я улыбаюсь. Наверное, это и есть ответ.
Всё начанается с малого – с лёгкого покалывания где-то под рёбрами, будто там застряла крошечная искра. А потом оно разливается. Тепло растекается по грудной клетке медленно, как лава – густое, сладкое, обволакивающее. Оно заполняет всё пространство внутри, вытесняя привычную лёгкую дрожь, что всегда живёт у меня в груди. Я чувствую его торс под ладонями. Твёрдый, трепетный, настоящий. Тепло поднимается выше – к горлу, обжигает изнутри, заставляет сердце биться чаще. Но это не тревога. Нет. Это что-то другое. Что-то... оно становится почти невыносимым, но я не хочу, чтобы оно уходило. Пульсирует в такт моему дыханию, смешивается с запахом мыла и его одеколона, с шёпотом воды в раковине. И понимаю, что больше не боюсь своих чувств. Пусть будут. Я вдыхаю глубже – и кажется, будто это тепло теперь навсегда становится частью меня.
Губы сами собой растягиваются в улыбку – глупую, неконтролируемую. Я прикусываю нижнюю, пытаясь её усмирить, но она снова предательски дрожит, когда он вздыхает. Протирая щеку о его футболку, мнусь чуточку ближе. Где-то под диафрагмой танцуют бабочки – не романтичные и лёгкие, а настоящие, крупные, с размашистыми ударами крыльев. Они бьются о рёбра, когда он поворачивает голову и его дыхание касается моей кожи.