Я замечаю микронапряжения – как он слегка напрягается, когда моя рука случайно скользит ниже, как расслабляется, когда я просто обнимаю его. Его тело ведёт немой диалог, а моё отвечает: колени подкашиваются, когда он глубоко вздыхает, пальцы непроизвольно сжимают ткань. Легкое головокружение. Не от потери ориентации – от переизбытка. Слишком много сигналов: его запах, звук воды, тепло в груди, оставляющее там приятную тяжесть.
– Можно я останусь у тебя? – прошу едва слышимо, но Матвей улавливает – под подушечками пальцев напрягаются мышцы, а позже слышится сиплый вздох.
– Можно, – отвечает так же тихо, и я уверенна, что сейчас он улыбается. – Но наверное надо кого-то предупредить?
– Не-а, я живу одна в бабушкиной квартире.
Вода перестаёт шуметь, мужчина кладёт на сушку последнию метталическую чашку и, разлепляя меня и себя, оборачивается. А потом его мокрые руки снова осторожно обнимают меня, не обращая внимания на капли, оставшиеся на ладонях.
– Ну и липучка же ты, – замечает он, но в голосе нет раздражения – только мягкость.
Я зарываюсь лицом в его грудь, вдыхая запах мыльной пены и мяты, что есть только у него. Его пальцы запутываются в моих волосах, осторожно расправляя спутавшиеся пряди.
– Матвей... – мой голос теряется где-то в складках его футболки.
– М-м? – прижимаюсь ближе, чувствуя, как его сердце бьется ровно и спокойно. Сейчас центр всей Вселенной – это вот этот кусочек кухни. И в этой тишине, в этом простом объятии, я чувствую что-то важное. Что-то, ради чего стоит отпустить все страхи. Просто быть здесь. С ним. И я решаюсь.
– Я походу тоже того... влюбилась... – мужчина аккуратно поднимает моё лицо, улыбается, как мартовский кот и коротко чмокает в губы. – Может даже раньше, в Эма, но отрицала свои чувства, не знаю, а сейчас точно ощущаю – влюбилась.
Он не отвечает – продолжает держать уголки губ верху, слегка наклоняет голову вбок – глаза в глаза смотрим. Они у него чересчур голубые, практически идеальные, с крохотными вкраплениями более светлого оттенка у зрачка и тёмной густотой у края радужки. Такие глубокие, что кажется, вот-вот можно утонуть, и безумно тёплые, будто маленькие синие солнышки. Стоим, смотрим друг на друга, улыбаемся. Что может быть лучше – не знаю.
Вдруг сбоку раздаётся щелчок – мы синхронно поворачиваем головы на отключившуюся духовку. Расцепляемся, и я беру в руки полотенце, Матвей помогает, открывая дверцу, и я достаю наше творение, перекладывая его на деревянную досточку. Пахнет домом. Настоящим, тем самым, из детских воспоминаний, которых на самом деле не было. Тёплый запах расплавленного сыра, томатного соуса с орегано, хрустящей корочки – всё это смешивается в воздухе, обволакивает, как уютное одеяло. Я вдыхаю глубже. Где-то там, за основными нотами, прячется чеснок, который Матвей так старательно давил, чувствуется лёгкий дымок от перца, чуть подгоревшего с краю – наш маленький провал, который кажется милым, а не раздражающим.
Мужчина берёт в руки нож, а я достаю посуду и холодный ананасовый сок – наш любимый, наливаю его в два стакана, а Матвей уже кладёт рядом две тарелки с несколькими треугольниками пиццы. Мы забираем наше богатство, совершенно забывая о глинтвейне, который хотели сварить, и близко мостимся на мягком диване в гостинной: здесь уже мной найдена любимая мелодрамма. Он включает пуск, начинается заставка, а я складываю ноги под себя, совершенно не задумываясь, что в такой позе видно моё белье, салатовое в рюшечку. Когда тарелки переходят с журнального столика в наши руки, говорю:
– Приятного аппе... – но договорить не успеваю – мужчина тут же вгрызвается в свой кусочек, закатывая глаза и сдавленно мыча, скорее всего, обжигая себе язык. Пережёвывает быстро, глотает громко.
– И тебе, – снова улыбается, извиняясь, и тянется за вторым укусом. Я хмыкаю. Изголодался, бедный. Интересно, а сколько ему вообще надо есть, чтобы содержать такое тело? Отмахиваюсь от мысли, наконец кладя закуску в рот.
Первый укус – хруст. Идеально пропечённое тесто, золотистое снизу, ломается под зубами с приятным сопротивлением. Потом – волна кипящего сыра, тягучего и солоноватого, смешанного со сладковатым ананасом. Сок из фрукта смешивается с томатным соусом, создавая неожиданно гармоничный дуэт. Курица нежная, чуть пряная, с лёгким оттенком чеснока и паприки.
– Ну и? Мне о-о-очень понравилась, ты шикарно готовишь, – он театрально кладёт руку себе на грудь, кивая, как заведённый солдатик.
Кусаю ещё раз, не отвечая ему. Теперь на языке оливки. Солёные, чуть горьковатые, они как гром среди ясного неба возвращают вкус к реальности. Их резкость подчёркивает сладость ананаса, делает её ярче, смелее. Грибы добавляют земляную ноту во всю эту феерию. Я прожевываю, медленно, растягивая момент.