Вдруг меня в бок кто-то пихает, и я отрываюсь от важного занятия. Кира, — моя подружаня ещё со школы, — искоса глядит на меня и хмурит тонкие брови.
— Ты пялишься?
— Ничего подобного, я пытаюсь спать с открытыми глазами, — нагло вру я, смотря как она качает головой и возвращается к конспекту. Мне тоже пора бы начать усваивать информацию.
Я оттягиваю от себя маечку на пару сантиметров, отпускаю, потом протираю ладонью вспотевший загривок. Жарко. Мне слишком жарко. Мотаю головой, закрываю тетрадь и без всякой застенчивости начинаю махать ей на себя. В левую руку беру телефон. В моей голове блуждает пустота. Я наслаждаюсь её тишиной, будто превознося на пьедестал значениние покоя, и пытаюсь отвлечься на что-то ещё, кроме своего преподавателя.
Вы:
«Привет, что делаешь?»
Пишу одному хорошему другу шаблонно, ожидая ответ, но он не приходит. Чёрт, а мне так хотелось обсудить с ним новый образ своего натурщика. Насколько вышло бы красиво изобразить его киборгом: вставные элементы железа в руки и ноги, практически невидимый шлем с очками, броня из платины на плечи и торс.
Вообще странно называть своего Эма другом. Я понятия не имею кто он, и тем более не уверенна, что это он, а не она. Его я тоже представляю часто, почему-то высоким, худощавым, в вечном худи и джинсах. Я думаю он брюнет с немного отросшими волосами, всегда чисто выбритый, кажется, что от него вечно пахнет солью и морем. Не знаю почему вижу его именно так.
Мы познакомились с Эмом года три назад. Этот недоумок очень нелестно выразился на литературном портале о моём любимом фантастическом романе, и мне пришлось даже звонить разработчикам портала в поиске диалогового окна с другими пользователями. Мы ссорились долго, муторно, с ненавистью и обидными словами. Хотя материлась, если честно, я одна. А потом незнакомец удивил меня, сказав, что другой роман этого же автора, — тоже один из моих любимых, — сотворение нечеловеческой философии и восьмое чудо света. Тут мне с ним и пришлось согласиться.
Уже и не помню, как именно мы перешли на Вк, в абсолютно пустые профили, где у каждого находится лишь один друг. Но после этого нас ждала вечность обсуждений всего подряд. У нас не было правил, запретов, любимых тем, но почему-то мы не гласно решили, что знать о личностях друг друга нам не надо, хотя иногда такая информацию и просачивалась.
Я даже не знаю его имени. Но знаю, что он любит говяжьи стейки больше всего на свете, что редко ездит к своим родителям, и что безумно ненавидит людей, с которыми он работает. В своей голове я представляю его киберпрограмистом, способным взломать Пентагон. Он знает обо мне не сильно больше: для него я студентка, рисующая одного и того же мужика уже больше года, любительница сладкого и мучного, курящая и абсолютно не влюбчивая девушка. Наверное, он тоже меня как-то представляет.
Я проворачиваю шеей, слыша, как хрустят мои позвонки, и кладу тетрадь обратно перед собой. Смотрю на кафедру. Матвей Андреевич моет доску от меловых вычислений, а его трицепсы живут отдельной жизнью. Потом он садится за свой стол, прося старосту раздать задания для следующего практического занятия, и залипает в толстой папке, наполненой неизвестными бумагами. Открывает свой макбук, сосредоточенно начиная набивать подушечками пальцев по клавиатуре. Потом поднимет на меня короткий взгляд. Чёрт, он точно видит всех насквозь!
Я отворачиваюсь, смотрю на свои ноги, поправляю полы средней длины юбки, разглаживая складки на ней, и снова поднимаю глаза. Не понимаю почему делаю это, но такая игра мне определённо нравится. Я чувствую азарт, хочу быть пойманной, но тут же отрезвляю свои буйные мысли. Не надо. Мне ещё диплом защищать перед комиссией, в которой он занимает не последнее место. Но не смотреть всё равно не могу. Любопытство берёт надо мной верх, тянет на самое дно, и я ложусь на согнутые локти подбородком, лишь скрываясь за макушкой впереди сидящего одногрупника. Его голова закрывает мне большую часть обзора, и я чуть сдвигаюсь в сторону. Так то лучше.