Кофе попиваю и по пути на кухню, но останавливаюсь в дверной арке, прижимаясь плечом к косяку. Девочка-лучик сидит в больших наушниках с какой-то наклейкой, качая головой в такт едва слышной песни. Попа мостится на стуле, одна ступня тоже на сидушке, пятка прижата к бедру – она облокачивается на согнутое колено локтём: поза нелепая, неудобная, но на ней это выглядит правильно. Она рисует, даже не глядя на лист, будто рука живёт отдельно от неё. Карандаш скользит по бумаге – быстрые, уверенные штрихи.
Я должен сказать что-то, но вместо этого просто стою. И смотрю, как солнечный луч, пробившийся сквозь занавеску, ложится ей на щёки янтарной пылью на веснушках. Она меня не замечает, а я слушаю, как она напевает что-то невпопад. Морщит акуратный носик, когда линия не получается.
Её русый пучёк, наполненный радугой цветных волос, растрепался за ночь – несколько прядей выскользнули, теперь они золотятся на свету, как медная проволока. Ресницы отбрасывают тень на щёки, когда она склоняется над скетчбуком, а между бровей от усердия появляется вертикальная морщинка.
Она даже не подозревает, как прозрачна. Брови – всегда первые предатели, – сейчас приподняты чуть выше обычного, создавая две мягкие дуги недоумения. Верхняя губа приподнята с левого края, обнажая едва заметный клык. Нижняя – зажата между зубов, уже покрасневшая от давления. Когда штрих идёт не туда, она отпускает её на секунду, чтобы проговорить себе что-то под нос, затем снова закусывает.
На столе полный аут. Одинаковые на вид деревянный карандаши разбросаны в хаотическом порядке, смешиваются с таким же количеством толстых чёрных ручек, разбавляются парой ластиков и какой-то непонятной серой кляксой – кажется, это называется клячкой. Несколько светлых маркеров и большая электрическая фигня с белым наконечником находятся чуть поодаль, наждачка и складной канцелярский ножик покоятся почти у руки. Пару бумажных листиков валяется то тут, то там.
Я возвращаю внимание к её мимике, отслеживаю каждое изменение, как математик следит за переменной. И улыбка до сих не сходит с моего лица. Тихо, словно боюсь оказаться пойманным, шагаю за её спину, заглядывая через её плечо, и делаю глоток кофе. Он тягуче разливается в груди, а сердце громко падает в пятки – в скетче я. Ощущение, будто сорвался с высоты, и теперь всё внутри резко сжалось. Дыхание становится слишком медленным, слишком осознанным, как будто если я буду дышать как обычно – она услышит, поймёт. На бумаге я не тот, кем являюсь для всех остальных – кто существует только здесь, в её голове, на этих страницах.
Я чувствую, как кровь приливает к лицу, как пальцы сами сжимаются на кружке, будто хотят схватить этот скетчбук, и, кажется, впервые за несколько лет, смущаюсь. В ушах – шум. Я делаю вдох, слишком резкий, слишком шумный. Потом ещё один. И понимаю: она рисует то, что я тщательно скрываю, того, кем становлюсь рядом с ней. И самое страшное – мне не хочется это прятать.
Передо мной – целая картина, на которой изображён молодой мужчина, сидящий в постели, и я, как натурщик, не могу отвести от него взгляда. Мускулистое тело, грубо обнажённое до штанов, изгибается в расслабленной позе, словно природа сама структурировалаизящные линии. Широкие плечи плавно переходят в крепкие, четко очерченные мышцы, каждая линия как будто вырезана мастером. Грудь упругая, с рельефом, пресс, выступающий на переднем плане, разделён на четкие сегменты. Кожа слегка поблёскивает под теплым светом, выделяя текстуру мышц и их форму.
Глаза, выделенные ярким голубым оттенком и устремлённые на экран ноутбука, полны сосредоточенности. В них читается не просто интерес, но и глубина мысли, его губы слегка приоткрыты в лёгкой усмешке, словно он на грани произнесения какого-то важного замечания. Эта моментальная неуловимость создает ощущение интимности, будто я стал невольным свидетелем сцены.
Теряю нить происходящего, а потом усмехаюсь. Это же абсурд – строгий профессор, изображенный полуобнаженным на студенческом эскизе. Но под этой усмешкой скрывается целая буря: раздражение, что она осмелилась; смущение от такой откровенности; и... черт возьми, скрытое удовольствие, что она откуда-то знает столько деталей. Я вижу линии своего тела на бумаге – слишком точные, будто она изучала меня часами, но ведь такого не было! По вчерашним прикосновением через ткань футболки не могла узнать всё так метко... ведь так?