Внутри все сжимается от мысли, что скоро она будет знать каждую мою вену, каждый изгиб мышц так, как не знает никто. И будет смотреть на меня – не на проподавателя, а на мужчину. На своего мужчину.
В животе внезапно вспыхивает жаркое покалывание. Глупо, наверное, так реагировать на рисунок, но я действительно получаю наслаждение. Это сквозит в каждой моей, казалось бы, сдержанной реакции. В том, как чуть приподнимается уголок губ, когда я нервно кладу кружку на кухонный гарнитур позади себя, в том, как мой взгляд задерживается на макушке Амелии чуть дольше, чем того требует приличие, скользит по контуру плеч, опускаясь к ключицам, едва прикрытым вырезом моей слишком большой для неё майки. Она, сама того не осознавая, играет со мной, как кот с мышкой, позволяя мне думать, что я контролирую ситуацию, хотя на самом деле нить давно в её руках.
Я ощущаю этот тонкий, почти неосязаемый электрический заряд, витающий в воздухе между нами. Это напряжение, которое нарастает с каждой минутой, с каждым украденным взглядом, с каждой недосказанной фразой. И я не могу отрицать, что меня это заводит. Заводит эта власть, её уверенность, знание о том, что я – пленник этого странного, опасного флирта.
Неожиданно Амелия приподнимает голову, возможно, ощущая моё дыхание, и её глаза вспыхивают от удивления. Зелёные изумруды опасливо сужаются, зрачки начинают бегать по моему лицу, а ресницы поддрагивают. Она краснеет, пытаясь прикрыть рисунок ладошками. Интересно, понимает ли, что эти неловкие движения только выдают её с головой? Момент застывает, как муха в смоле – девочка-лучик замирает, словно громом пораженная.
Она, конечно, знала, что рискует, но в глубине души, кажется, этого и ждала. Ведь и начала рисовать меня исподтишка не просто так. Сначала – случайные наброски в универе, потом – челостные эскизы дома, и вот, - даже не знаю какой по счёту дерзкий, полномасштабный портрет полуобнаженного меня. Я хочу видеть это, как её признание в любви, завуалированное под художественный эксперимент.
Вдруг смеюсь, стягивая с её головы наушники.
– Анатомию, оказывается, ты знаешь лучше, чем теорему Ферма, — с удовольсвием бросаю вызов я, забирая скетчбук из её рук. Она тут же пытается выхватить его обратно, но я поднимаю выше.
– Матвей, отдай!
Я листаю. Страница за страницей – я. В свитере за кафедрой. С мокрыми волосами после душа в одном полотенце. С очками на кончике носа за чтением книги. На турнике в парке.
Девочка смущается ещё сильней, а потом вдруг стукает меня по груди кулаком, несильно, едва ощутимо. На секунду она теряется, щёки всё ещё горят, дышит так, будто только что поднялась на девятый этаж. И вдруг... подбородок дерзко вскидывается, глаза ловят мои – уже без стыда, с вызовом и танцующими чёртиками.
– Амелия – шепчу я прямо в её ушко. – Вот здесь... – касаюсь карандашной линии на бумаге, – ...у меня нет шрама от аппендицита, а в реальности – есть.
Её взгляд становится опасным. Наверное, что-то задумывает.
– Значит, нужна новая сессия... для точности! – хохочу низко, в голос – пусть изучает, я не против быть учебным материалом.
– Покажешь потом? – уже без насмешек интересуюсь я, отдавая скетчбук законной владелице.
– Хорошо... – тушуется она, обнажая лучезарную улыбку. И перед ней я готов хоть каждый день стоять посреди кухни без рубашки, пока она рисует. Согласен отдать себя в жертву ради вот такой науки, особенно, когда учёный смотрит на меня так, будто я её величайшее открытие.
Девочка-лучик откидывает закрытый блокнот на стол, не оборачиваясь, а потом толкает меня назад, закидывая руки на плечи. Тянется к губам, привставая на носочки, но ответить я не успеваю – врезаюсь поясницей в гарнитур, сразу же ощущая тёплую жидкость на коже.
– Чёрт! – отскакиваю, забирая Амелию с собой, и смотрю на новую картинку: кружка с кофе лежит на боку, а напиток тонельниким ручейком стекает на кафельную плитку. Девушка начинает смеяться, утыкаясь лбом в мою грудь, а потом тихо шепчет извенения, отстранясь и хватая тряпку. Неспешно вытирает пол, поднимает кружку, ставит её в раковину, а я палюсь на неё, рукой отлипляя мокрую футболку от спины.