Матвей нависает сверху, заслоняя свет – его силуэт виднеется тёмным контуром, окаймленным золотистым свечением. Он тоже не целует. Только смотрит, как будто пытается прочесть на моём лице шифр, написанный веснушками, тайнопись – в дрожи ресниц. Его взгляд физически ощутим – он скользит по моим губам, останавливается на прыгающей жилке на шее, возвращается к глазам. Дыхание горячее, с оттенком утреннего кофе и чего-то еще, глубже, темнее. Оно обжигает мои губы, но он не сокращает эту чёртову дистанцию.
Я тянусь к нему – и мир взрывается. Он не целует – воюет. С самим собой, со мной, с этим проклятым расстоянием, что мы держали так долго. Налетает так, будто я спасительный глоток в самой засушливой пустыне, и не просит разрешения – врывается, как в собственный дом, обживает каждый уголок. Вкус его крепкий, как табак, сладковатый, как утренний чай. Я кусаю его в ответ, и он замирает на секунду – потом смеётся прямо мне в губы. Прижимает меня к матрасу ещё сильнее, всем весом, и рёбра сжимаются от этого – не хватает воздуха, но мне плевать. Его губы набрасываются на мои – горячие, с привкусом чего-то металлического, голодные, яростные.
Внизу живота рястекается горячая, плотная тяжесть, будто кто-то льёт туда расплавленный свинец. Он растекается по жилам, пульсирует в такт нашему прерывистому дыханию, сжимается в тугой узел. Между ног нарастает давление, ритмичное и немилосердное. Как морской прилив, который вот-вот прорвет дамбу. Я непроизвольно свожу бедра, но это только усиливает мучительное напряжение – сталь становится ещё горячее, ещё острее.
– Матвей..., – я хочу признаться, хочу сказать что-то важное, но мужчина не даёт.
Его рот снова на моём — теперь ещё злее, ещё отчаяннее. Зубы сталкиваются, и я чувствую, как моя нижняя губа зажата между его – давление, почти боль, потом мгновенное послабление, чтобы снова вцепиться. Кажется, он уже не целует – поглощает, пытается высосать из меня воздух, жизнь и, наверное, саму душу. И я снова плавлюсь, как мороженное на закатном солнце, подтавляясь, выгибаясь.
Кожа повсюду становится слишком чувствительной, даже дуновение воздуха вызывает мурашки. Его пальцы, скользящие по моему боку, оставляют после себя невидимые ожоги. Я вся горю. Мышцы пресса напряжены до дрожи, живот втянут так, что дышать становится практически невозможно, но я не могу расслабиться – тело будто замерло на краю обрыва, боится пошевелиться, чтобы не сорваться. Это не просто возбуждение. Это землетрясение.
Перекладываю руки ему на плечи, тяну по лопаткам ниже, и в кончиках пальцев появляется странное онемение, будто я держу раскалённый уголёк и боюсь разжать ладонь. Спускаюсь дальше, по животу, к прессу, задевая мужчину ноготками, и он тихо вздыхает.
Неожиданно он отрывается от меня и между нами тянется едва заметная ниточка слюны – я так и оставляя рот приоткрытым, чтобы не разоврать её. Матвей дышит слишком загнано, не смотрит – прожигает, а потом резко поднимается, садясь на краю постели. Его кулаки сжимают простынь, а грудь тяжело вздымается, будто он насильно прекратил это чудо и отправил себя на пытку.
Моё тело больше не моё – оно бунтует, требует, умоляет. Каждая клетка кричит на языке, которого я не знала до сегодняшнего вечера, и я хочу возмутиться, но ничего не выходит. Слова застревают в горле, и у меня получается лишь вырвать из себя какой-то непонятный звук. На ватных руках я привстаю, прекрасно понимая, что происходит, и пытаюсь связать в голове хоть одну убедительную мысль, чтобы он не боялся, чтобы продолжил.
– Амелия, нет, – хрипло скулит мужчина, поднимая руку к лицу. Сначала он касается большим пальцем своей губы – проверяет, были ли эти безумные поцелуи в самом деле, а потом тянется выше, кладя подушечки указательного и большого на закрытые веки, давит, дышит, ждёт.
Я мнусь, с трудом спускаясь на пол, и короткими шажками встаю между его разведённых коленей. Кладу ладонь на его щеку, тягуче медленно, оставляя ему шанс выйти через запасной выход, но Матвей удивляет. Жмётся ко мне колючим подбородком, нервируя кожу ещё сильнее, и облизывает губы.
– Я хочу... правда хочу...
– Амелия, – нужно добавить что-то ещё, признаться, высказаться, но у меня ничего не выходит. – Сейчас ты чувствуешь возбуждение. Через неделю, день, год – я не хочу, чтобы ты жалела. Для тебя это ново, ты не понима...
– Но я хочу! Я готова! – голос не мой – слишком сиплый, сликом дрожащий.