Он хрипит, открывая глаза, намереваясь сказать что-то ещё, добиться до меня просветления.
– Или ты не хочешь?
Я вздрагиваю и едва не падаю, когда Матвей хватает меня за запастье и прижимает руку к паху, чтобы показать, опровергунуть и... ой. Плоть под тканью серых спортивок кипит, пульсирует, и я встречаюсь с мужчиной взглядами, а потом опускаю голову. Член выпирает, просится на волю, и я кусаю губу, задумываясь о его размере: в голове рисуется набросок, который сам раскрашивается изнутри.
Теперь всё становится ясным: по его чёрным глазам, по томлению переплетённых и вибрирующих касаний, и я понимаю, чего хочу. Действительно хочу... Тело ещё дрожит – мелким, прерывистым ознобом, как двигатель на холостом ходу. Кровь гудит в висках, в запястьях, там, где пульсация становится невыносимой. Моё тело помнит каждый его жест, каждый вздох, каждый след, оставленный им. Я чувствую каждую клеточку, каждый нерв – они будто оголены, и холодный воздух комнаты бьёт по ним, как удар хлыста. Не метафорически – физически, химически, на уровне распадающихся молекул моя кожа сохраняет отпечаток его пальцев, как пергамент, прожжённый калёным железом.
Хочу, чтобы его руки касались меня – грубо, без спросу. Хочу, чтобы его губы обожигали мою кожу, оставляли синяки, следы, доказательства того, что это было реальностью. Хочу, чтобы он не останавливался.
И глупо стою, задыхаясь от невысказанных желаний, а внутри меня – буря. Гнев, острый, как лезвие; жажда – всепоглощающая, как пустынный ветер.
– Я... я не пожалею... – я собираю волю в кулак, громко втягивая носом воздух. – У меня были парни, ещё школе – ничего, кроме сплетённых пальцев,громких слов о вечности, и меня пытались целовать... но мне всегда было неприятно, не знаю, может они не умели, а может моё тело и подсознание подсказывали, что человек не тот, – я хмыкаю, жмурясь, чувствуя, как к щекам прилипает жар, а чужая рука мягко гладит меня по коленке – немного разбитой от падения со скейта. – Я никогда не хотела мужчину вообще, а сейчас хочу до дрожи, и... пожалуйста, давай попробуем? – глаза открываю медленно, боясь получить в ответ что-то холодное, но его зрачки бегают по моему лицу, пытаясь прочитать, удостовериться, и я киваю, сама себе или ему – непонятно. – Я хотя бы могу помочь тебе, правда, нужна будет кратенькая лекция, пособие...
Матвей сглатывает, изящно дёргая кадыком, и я вижу, как его тело напрягается, как натягиваются литые мыщцы – красивые, упругие, заставляющие чуть ли не пускать слюну от восхищения. Наблюдаю, как остатки его самоконтроля рассыпаются на мелкие обломки, а взгляд просняется – туманная поволока исчезает с радужки, немного возвращая светлую голубизну.
Я не готова ждать, не сейчас, и сама тянусь к его майке на моих плечах: аккуратно поддеваю кончиками пальцев край ткани, быстро тяну верх, чтобы он не успел остановить меня, и откидываю куда-то в сторону. Ресницы предательски дрожат, когда я ощущаю на себе его пристальное внимание. Он смотрит на грудь, как будто это что-то выдающееся, застывает, пока губы сами собой сжимаются в тонкую полосу. И картинка эта кажется привлекательной и едкой, как ментоловый сигаретный дым.
– Ты точно хочешь моей смерти...
Его голос разрезает воздух. Он итак накалённый и спёртый, едва проникает в горло, пропитываясь всевозможными дурманящими ароматами. Терпкими, как спелый персик, с едва уловимой мятной ноткой, смешанной с кофеином. Они висят несмываемым признанием, и я вижу, как Матвей ловит их – ноздри слегка расширяются. Мы дышим этим коктейлем: я – прерывисто, ртом, чтобы хоть чуть облегчить давление в груди; он – через стиснутые зубы, будто пытается отфильтровать соблазн.
– Я хочу запереть тебя здесь на неделю, нет, на месяц. Не меньше.
Я делаю ещё один коротенький шажок, и мужские руки тут же тянут меня на колени, заставляя приземлится коленями в матрас по обе стороны от его ног. Я дёргаюсь – он сжимает мою грудь, сильно, до стона, и всё внутри меня стягивается. Его губы – горячие, чуть сухие – касаются сначала кожи над ней. Знойно. Нарочито неспешно. Я чувствую его дыхание, ровное и глубокое, пока он оставляет поцелуи-огоньки. Через секунду губы обжигают ареолу, не поцелуй, а вдох, и он втягивает мой запах. Шершавый кончик языка скользит по самому чувствительному краю медленно, с намеренной жестокостью, очерчивает круг, заставляет мою спину выгибаться. Лёгкий укус – не больно, но достаточно, чтобы всё моё тело сжалось в ответ: живот, бёдра, даже пальцы ног. Он зажимает сосок между зубами, отпускает, повторяет. Ритм, как у прилива: накатывает, отступает, снова накатывает.