Когда его зубы кусают тазобедренную связку, я взвизгиваю – слишком чувственно, слишком открыто. Под кожей пульсирует что-то тёплое и постыдное, я хочу прикрыться, сжать ноги, но будто парализована. Хочу, чтобы его губы шли не вниз, не туда, где я слишком откровенно теку, а к лицу, но Боже... кажется, если он остановится сейчас, я умру.
Во рту пересыхает, и я чувствую, как он ухмыляется мне в живот.
– Тут? – сипит, повторяет, захыватывая меня в плен ощущений, а потом я снова начинаю скулить. Чёрт...
Он плавно переходит на бедро, продолжает свою мокрую дорожку почти до коленки, невесомо чмокает чашку, и я даже не понимаю, как бикини слетает с моих ног. Лишь неожиданно получаю холодное дуновение ветерка на гениталиях, и поднимаю тяжёлую голову. Матвей сидит на коленях, его рот практически...
– Ты хо..?
Я не успеваю договорить – обжигающий язык широко проводит по коже, разрезая складки, как лезвие по мокрому шёлку – без усилия, но с холодной точностью, оставляя за собой не рану, а лишь стынущий след. Мягко. Гораздо мягче, чем я представляла. Не грубо, как в тех глупых эротических романах, которые я тайком читала на телефоне, а тепло, влажно, почти невесомо. Он не сразу погружается в меня – сначала просто проводит кончиком языка по самой нежной точке, едва касаясь, и я вздрагиваю так сильно, что спинка кровати глухо стучит в стену.
Конфликт разрывает меня на части – каждая клеточка тела кричит, чтобы он продолжал, но где-то глубоко сидит крошечное стеснение, запутавшееся в паутине страха и желания. Я зажмуриваюсь, когда он повторяет головокружительные манипуляции.
– Нет, стой... – не шепчу – вымаливаю. Матвей глухо рычит, носом утыкаясь в паховую складку, а потом поднимает на меня затуманеный взгляд, будто осознавая, что должен слышать меня. – Не надо...
Но, кажется, он и не собирается останавливаться – не отвечает, только опускает глаза, повторяет движение, чуть сильнее, чуть увереннее. И тогда приходит вторая волна ощущений – уже не просто тепло, а жгучая электрическая полоса, которая растекается оттуда в живот, грудь, солнечное сплетение. Я непроизвольно выгибаюсь, но он прижимает меня обратно, и его губы теперь обхватывают меня целиком, а язык...
– О, Боже... – внутри всё сжимается от нового, незнакомого давления, и голос сам прорезается сквозь дымку экстаза. Я хватаюсь за простыни, но они выскальзывают из пальцев. Всё тело будто раскалывается – половина хочет оттолкнуть его, потому что это слишком, а другая половина умоляет не останавливаться.
Он не просто лижет – пробует на вкус, медленно, будто я – что-то запретное, что нельзя проглотить сразу. Я дышу через стиснутые зубы, всё-таки намереваясь прекратить эту сладостную пытку:
– Матвей... Матвей, остановись... пожалуйста.
– Тебе же нравится... – его губы выбрируют на моих складках, а кончик языка цепяет нервное окончание – мой стон тут же доказывает его слова.
– Да, ах.. но, чёрт, давай займёмся тем, что нравится тебе.
Язык сразу становится жёстче, быстрее, ритмично скользит, задевая именно ту чувствительную точку, о которой я сама не знала. Внутри нарастает что-то невыносимое – распалённое, плотное, опьянелое. Я задыхаюсь. Одна его рука отпускает бедро, и я чувствую, как палец – только кончик, – легчайшим прикосновением скользит чуть ниже.
– Этим я и занимаюсь, – прикусывает внутреннюю часть бедра, заставляя вскрикнуть, и тут же ласкает, целует там, где только что было больно. – Только этого и хочу. Ничего больше.
Всё невероятно. Мужчина разрезает сладость, чтобы обжечь, жжёт, чтобы потом залечить, и снова – глубже, пока я не научусь дышать сквозь этот липкий, невозможный воздух. Он чувствует, как я вся напрягаюсь, как мускулы живота дрожат, как бедра сами собой приподнимаются, ища больше. Он слышит голос, ломающийся на слогах, знает: – я не попрошу о большем, но и не сорвусь на «хватит». Каждый вдох становится обжигающим, каждый выдох – высоким стоном.