Матвей буквально пьёт. Как путник у оазиса – жадно, забыв обо всём, а мои бёдра в данную секунду – дюны, дрожащие под этим ветром. Ураган во мне зарождается внизу живота, срывает с петель всё на своём пути, ломая старые запреты, как сухие ветки, закидывая в горло песок – я перестаю кричать, только хриплю. Чёрт. Чёрт. Чёрт. Я ломаюсь. Он щипает, кусает, лижет, и всё внутри взрывается. Мир сужается до белого пятна перед глазами, до судорожных вздохов, до его губ, которые не останавливаются, даже когда я дрожу и пытаюсь отползти, до уверенного пальца, постукивающего по входу. Да... да. Спазмы не отпускают, мозг плавится, и я ухожу куда-от делеко в собственное сознание, теряя нить реальности.
– Дыши, – слышу его приказ через какую-то вату, забитую в барабанные перепонки, чувствую, как он продолжает ласкать – уже без смысла, кажется, даставляя удовольствие самому себе, а я всё ещё пытаюсь вернуться в окружающую действительность. Кажется, мои судороги превращаются в его новый язык общения. – По-моему, я нашёл самое интересеное занятие в своей жизни.
Я хочу что-то ответить, смущаюсь, покрываясь испариной, но снова лишь вскрикиваю – Матвей погружает внутрь палец, гладко, без боли, лишь с непривычным дискомфортом, отступающим через пару мгновений. Мышцы сжимаются вокруг него, предательски приглашая глубже, даже если боль перехлестнет через удовольствие, а мужские губы накрывают мои. Он целует лениво, умильно, ласково, и я чувствую собственный вкус на его языке, почему-то без всякой брезгливости – мутно, затяжно. Его палец внутри сгибается, толкаясь дальше, и это уже даже не край, а пропасть, куда я лечу по своей же воле.
Движения становятся увереннее, напористее, и с каждым толчком внутри меня что-то распускается – тяжёлое, почти болезненное. Я чувствую, как по щеке скатывается слеза – от переизбытка, от беспомощности, от того, что я больше не контролирую ни своё тело, ни свои мысли. Мужчина тут же хмурится, наверное, желая прекратить свои действия, но я натягиваю на лицо улыбку, качая головой в противоположные стороны. Он сцеловывает солёную дорожку – от кончика губ до уголка глаза, забирает эмоции, ощущения, переживания. Часть меня теперь уж точно принадлежит ему.
Глава восьмая
Матвей
Любовь... долбанное чувство, от которого в висках гудит сильнее, чем после самого яростного загула, когда каждый удар пульса – будто молот кузнеца, раскаляющий череп докрасна, а каждая мысль – ржавый гвоздь, вбиваемый в сознание. Это наваждение, пьянящее и сладкое, как перезревший плод, который вот-вот лопнет, заливая пальцы липким соком. И я хочу утонуть в нём. До конца. Без остатка...
Чёрт возьми, только этим я и хочу заняться. Не голой механикой тел, не пошлым трением кожи, нет. То, что творится между мной и Амелией, не имеет с этим ничего общего, это не секс, это – поединок. Мы сходимся, как два клинка: звон стали, искры под кожей, каждый вздох, как новый порез. Это когда любой взгляд прожигает изнутри, а прикосновение оставляет след, будто раскалённая печать. Когда её стон звенит в крови, как разбитый бокал, и я готов собрать каждый осколок губами, даже если они в крови.
Я хочу поставить на кон всё. Член, сердце, рассудок – пусть забирает. Потому что это не просто страсть – это падение в бездну, где нет дна, только ветер, свистящий в ушах, и её имя, выдолбленное где-то глубоко в костях. Потому что когда её ногти впиваются в мою голову, а губы шепчут что-то между поцелуем и проклятием, я понимаю: это не близость. Это вторжение. Землетрясение в границах тела, после которого уже не собраться прежним.
...И пусть потом голова раскалывается, пусть мир кажется выжженной пустыней – я снова потянусь к ней. Потому что любовь – это не блажь и не утешение. Это нож, воткнутый в грудь по рукоять, и шрам, который никогда не затянется до конца. А я? Я просто хочу, чтобы она ещё раз его разбередила. Собой, своими криками, царапаниями, судорагами оргазма. Яркого, безудержного, трепещущего.
Девочка-лучик смотрит со страстью, глаза блестят от влаги, а ноготки шарятся по прессу. Я целую её губы, смешивая соль от слёз с сахаром её собственного вкуса, вырывая из девушки последние остатки недавнего экстаза. Её прикосновения, будто кто-то проводит раскалённым лезвием по моим нервам, оставляя не боль, а странное, ожоговое опьянение, сводят с ума. Я, кажется, впервые хочу заняться любовью: высечь её, как кремень, до искр, ран, хрипоты. Вновинку меня ломает так – до одури, до дрожи в сведённых пальцах ног, до того исступлённого, животного желания, что сжимает горло, будто петля. Хочется врезаться в её хрупкое тельце, как шторм в пустой берег, а потом похоронить себя в ней навсегда. Повторять снова и снова, как молитву, как проклятие, как единственную истину, оставшуюся в этом мире. Войти, застрять, заклеймить изнутри, словно я единственный вправе владеть ею, будто эта чистота может принадлежать только мне – слишком грязному, слишком испорченному для такой принцессы.