Но разве это остановит? Нет. Я готов приползти, прижаться к её ногам, как пёс, обожжённый её же огнём, и тлеть там – жалко, ненасытно, безнадёжно; прильнуть, как грешник к алтарю, готовый покорно встать на колени, свернуться – слабо, никчёмно, бедолажно.
Сердце колотится в рёбрах, как пленник о прутья клетки. Кровь гудит в висках, пульсирует под веками, горячая и густая, будто расплавленная бронза, желающая вырваться наружу, залить всё вокруг алым безумием.
Амелия кажется этого даже не замечает, обхватывая бицепсы, пока я одной рукой пытаюсь приспустить с себя штаны, но ошибаюсь – она сама тянется к члену дрожащей кистью, обхватывая его у самого основания, пока я с грудным рыком до крика прокусываю её верхнюю губу. Её действие спасает меня от неожиданного конфуза: пальчики с силой впиваются в твёрдую плоть, отрезвляя, не позволяя кончить в эту же секунду.
– Замри, – приказываю ей в ротик, – у меня в квартире нет презервативов... чёрт.
Девочка-лучик зажимается, не слушаясь, натягивая чувствительную кожу на головку, а потом спускает к центру ствола, повторяет, снова и снова. Я дрожу над ней, над распахнутыми изумрудами, изучающими мою реакцию по распахнутым губам и стучащими друг по другу челюстями.
– Плевать, потом что-нибудь выпью, – диктует в тон мне.
Никогда прежде ни одна женщина не выжигала меня дотла, не превращала в пепел, который ветер её прикосновений развеивает – только чтобы я вновь восстал из него, жаждущий, ненасытный. Лишь она сможет укротить этот пожар – не водой, а медленным, сладким удушьем, когда её ладонь становится мне и клеткой, и ключом одновременно.
Я, как зверь, пригвожденный к её тему, готовый отдать всё, чего добился за жизнь и самовольно пойти в рабство – не умирать, но и не жить, лишь медленно гореть в тщётной надежде, что когда-нибудь этот огонь перестанет жечь изнутри. Но это обман. Потому что стоит ей провести головкой члена по своим складкам – и пепел снова вспыхивает. Я – Сизиф, обречённый катить этот камень желания вверх по её телу, зная, что он сорвётся. Я – тантал, чьи губы вечно в полушаге от воды, но напиться невозможно. И я – добровольный пленник, вновь и вновь возвращающийся к этой пытке, потому что даже боль от неё – слаще любого другого наслаждения.
Разум уже тонет в густом мраке желания, но пальцы всё ещё помнят: она нежная. Хрупкая, как первый лёд, как стебель полевого цветка, который можно смять одним неверным движением. Я прикрываю её ладонь своей – горячее прикосновение, в котором дрожит вся наша невысказанная история, и слегка поддаюсь назад. Тяну свою подушку к нам, поднимая пояницу Амелии за гладкие длинные ножки, чтобы примостить мягкость под попу, и снова нависаю сверху, держась на одном кулаке. Наши взгляды сталкиваются, и в её глазах я вижу то же безумие, что бурлит у меня в паху.
– Ты... – мой голос звучит хрипло, будто прополз по раскалённым углям, – ...моя погибель.
И тогда я позволяю себе упасть в неё, как сквозь тонкую плёнку реальности. Позволяю губам найти её шею, зубам – впиться в место, где бьётся жилка, а свободной руке сомкнуться на её талии, будто пытаясь запечатать в объятиях всё это хрупкое совершенство.
И когда я вхожу в неё, она не стонет – вздыхает, будто наконец-то вспомнила, как дышать. А я… я забываю, что такое воздух, потому что теперь мне нужно только это. Только она. Чёрт. Я держусь, чтобы не поддаться вмерёд до упора, останавливаюсь, вводя в горячее лоно меньше половины длины. Необычаяная узость, невыносимый жар. Девочка-лучик приподнимает ножки, медленно закидывая их мне на таз, упираясь скрещенными пятками в спину, практически давая зелёный свет. И я повинуюсь, как зачарованный, упомрачительно тяжко проникая дальше. Каждый сантиметр дается с трудом – будто продвигаюсь сквозь плотный, трепещущий снег, который вот-вот разлетится от взрыва.
– Ты большой... – её шёпот касается ушной раковины, а я не отвечаю. Не могу. Всё моё существо сосредоточено на том, чтобы не потерять контроль, не сорваться в этот тугой, безумно горячий рай. – Стой, – я снова замираю, ощущая, как под моими губами её гортань натянуто двигается верх-вниз.