– Сильно больно?
– Немного, – в её голосе нет страха, только вялая, почти детская обида на несовершенство плоти.
Я прикрываю глаза, ощущая, как её стенки сжимают меня с почти невыносимым давлением. Даже мне, привыкшему к её телу, сейчас трудно – так туго, так тесно, будто она создана, чтобы быть моей идеальной противоположностью во всём. В ней попросту нет места.
– Тише… – целую её шею, перетаскивая свободную руку к лобку и накрывая чувствительный девичий узелок нервов подушкой большого пальца.
И начинаю двигаться снова. Отступаю, почти полностью освобождая её, чувствуя, как она нехотя отпускает меня. А затем – снова. Медленно. Мучительно медленно. Пока она не застонет уже по-другому – не от боли, а от чего-то большего. И тогда я позволю себе потерять контроль, но не сейчас. Она отвечает не словами, а движением: слабым, едва уловимым толчком бёдер, будто проверяющим границы. Чувствую, как её внутренности сжимаются, пытаясь принять, приспособиться, а сам похожу на каменную стену, сдерживающая бурю внутри. Намереваюсь терзать её неспешно, как художник, выводящий последний штрих на холсте.
Температура её тела становится моим барометром – по градусу нарастающего жара я измеряю глубину её отдачи. Когда отступаю, оставляя лишь самый кончик, она сжимается пульсирующим спазмом, и тогда – новое погружение. Неспешное. Торжественное. Боже...
Её стоны теперь текут непрерывной мелодией – низкие, грудные, влажные. В них нет прежней настороженности, только тягучая, липкая сладость предвкушения. Я чувствую, как её тело постепенно раскрывается, принимает меня, адаптируется к моей форме – сначала неохотно, потом всё жадно. Её бёдра совершают едва заметные круговые движения, будто пробуя новые углы, ища ту самую точку, где всё перевернётся. Я позволяю ей вести этот танец, лишь слегка направляя, контролируя темп. Мои пальцы кружат над клитором, оставляя красные отпечатки на фарфоровой коже. Каждый наш вдох синхронизирован. Каждый выдох – обоюдная исповедь.
Я чувствую, как контроль начинает ускользать – сначала по капле, потом потоками. Но ещё чуть-чуть... Ещё мгновение этой сладкой пытки, пока не станет ясно, что она готова принять всё – и ярость, и нежность, и ту бурю, что рвётся из моей груди. Тогда... только тогда я позволю себе сорваться в это свободное падение. Но пока я продолжаю рисовать эту картину кистью из плоти и дыхания, добавляя мазок за мазком, пока перед нами не предстанет полное, совершенное полотно.
Это уже не соединение тел – это медленное сплетение душ, где границы стираются с каждым новым движением. Я становлюсь и палачом, и жертвой одновременно, растягивая наслаждение до невыносимых пределов, зная, что кульминация будет подобна смерти. И когда её ногти вонзаются мне в спину, а тело внезапно выгибается, я позволяю себе ускориться до предела, вбиваясь в маленькое тело с рёвом и кругами перед глазами. Амелию трясёт, а я продолжаю, жмусь, растягивая волну её оргазма, выжимая самого себя до последней капли, пока её стоны не превращаются в тихий, бессвязный вой, а глаза закрываются от знойного наслаждения. До тех пор, пока не разрываюсь сам. Она смотрит на меня глазами, в которых ещё плещется отголосок бури, и я едва успеваю выйти из девушки, кончая белёсой жидкостью на впалый животик кривыми линиями. Ловлю себя на мысли, что хочу провести по нему пальцем, размазать семя, пометить ещё сильнее. Но сил нет даже на это. Потом натыкаюсь на кровь – размазанную на женских гениталиях, ручейком стёкшую по бедру, застывшую на кончике члена и подушечке большого пальца правой руки.
Я падаю куда-то ей в бок, намереваясь отнести малышку в душ чуть позже и, переворачиваясь, тяну макушку к своей груди, чтобы девочка-лучик могла слышать стук моего сердца: как-то рассказывала, что любила льнуть вот так к отцу, когда они вместе смотрели мультики. Улыбаюсь до боли в щеках, дышу загнано, но додумываюсь протереть живот своей обольстительницы куском поднятой с пола майки.
– Люблю тебя, – слова вырываются хрипло, глупо, сентиментально, но, чёрт возьми, пусть. – Слышишь?
– Я... я думаю. Разве так бывает? Моё счастье уложилось в три дня, будто... – она не придумывает слов, а я вслушиваюсь в её ещё невнятно колыхающееся дыхание и тишину, которая теперь становится только нашей. – Оно просто уложилось, – её лоб протирает мой подбродок, когда Амелия пытается взглянуть в моё лицо. – И я тоже тебя люблю.
Это счастье – как первый снег, выпавший за неделю до весны. Хрупкое, нежданное, уже обречённое растаять, но от этого – ещё более ослепительное. Оно лежит на моих ладонях невесомыми звёздочками, которые нельзя удержать, но можно запомнить: как свет фонаря в метель, как чашка какао, оставшаяся тёплой ровно до последнего глотка.