– А ты вообще изменяешь собственной жене с аспиранткой, которая пишет кондидатсткую под твоим столом во время совещаний. Думаешь, никто не заметил? – его рот извергается в полном отвращении, – она так старалась, так заглатывала, что после совещания вышла с окровавлеными губами. Если уж карты вскрывать, то ещё и от себя добавлю: мудак – есть мудак, и за престижно сидящей в кабинете деканата заднице скрывается такое дерьмо, что я понимаю, почему наше образование катится к чертям.
Тишина обрушивается на кабинет, как тяжёлый бархатный занавес, придушив даже звук дыхания. Воздух густеет, пропитываясь едким запахом пота, страха и чего-то гниющего – словно в комнате внезапно вскрыли давно забитый чулан, где годами копилась ложь, похабство и мелкое, убогое тщеславие. Да уж, не думала, что в стенах моего университета происходят такие вещи. Это не просто защита. Это разоблачение.
Деканы застывают. Одно лицо сначала белеет, как мел, потом багровеет – точно удушаемый удавкой, а пальцы судорожно впиваются в край стола, будто это последний оплот его рушащегося величия. Губы дергаются в попытке что-то выкрикнуть, но звук не выходит – только хриплый предсмертный звук, как у рыбы, выброшенной на берег. Другой застывает с полуоткрытым ртом, словно его застали в момент глубокого, постыдного вдохновения перед зеркалом, сжамает папку так, что пальцы белеют, как у трупа.
Матвей берёт меня за руку, его пальцы крепко сжимают мои, и в этом прикосновении ощущается защита.
– Мы уходим, – он снова делает акцент на нас, – и если у неё хоть на одном экзамене появится сомнение в объекивности поставленной оценки, я приоткрою вышестоящему руководству ваши грязные тайны, – мужчина тянет меня к двери, уже на пороге, словно невзначай, он оборачивается. – Ах, да. Она не спит со мной из-за сессии. Она выходит за меня замуж.
Занавес опускается, как только тяжёлая дверь хлопает за моей спиной, закрываясь.
Моё сердце, вдруг бешеный молоток в клетке рёбер, стучит так, что, кажется, его слышно на весь коридор. «Она выходит за меня замуж» — слова крутятся в голове, как сухие листья в вихре, не складываясь в смысл, но обжигая краями.
Кожа начинает гореть, будто её окунули в кипяток от кончиков ушей до пят, которые вдруг стали холодными, как лёд. Ладонь, которую он держит, – единственная точка опоры в этом внезапно перевернувшемся мире, но и она подрагивает, предательски выдавая смесь восторга, ужаса и абсолютной, всепоглощающей растерянности.
Губы сухие. Я пытаюсь их облизать, но язык как ватный, непослушный. Он сказал это просто так. Наверное. Вслух. Им. А Матвей уставляется на наши сплетённые пальцы – его, такие привычные, с шершавыми костяшками, мои – бледные, с начисто стёртым лаком. А потом я поднимаю взгляд на него. Матвей вторит спокойно, чуть прищурившись, будто ждёт, когда я или засмеюсь, или ударю его. Но в уголках его глаз – тот самый тёплый свет, который он показывает только мне.
– А меня спросить не хотел?
– А то ты бы отказалась! Я сказал – ты моя и только моя, никому не отдам, – он тушуется, ловя моя удивлённые брови, – давай ты сделаешь вид, что ничего не было, а чуть позже, сразу после сессии, поедем куда-нибудь на море, где под красивым закатом и заранее попрошенным фотографом я встану на колено и сделаю тебе неожиданное предложение?
Он держит угрюмое выражение лица, говорит уверенно и серьёзно, но я вижу как поддрагивает маленькая мыщца у уголка его губ, будто он готов рассмеяться прямо сейчас. И он не выдерживает моей улыбки, закидывает голову верх, притягивая меня и впечатывая в свою грудь, чтобы легко чмокнуть в макушку, а потом гортанно заржать.
– Я согласна, но мне кажется, что мы торопимся.
– Я просто никогда и ни в чём не был так уверен, как сейчас, – сознаётся в сердцах, обнимая меня прямо посередине седьмого этажа, где мимо нас ходят редкие, но всё же студенты. – Хочу видеть на твоём безымянном пальце обручальное кольцо, чтобы все заранее понимали, что ты занята, и слухи чтобы не распускали. Точно не хочешь перевестить?
– Не-а, – я мнусь, улыбаясь, – и всё-таки я согласна. Тоже не хочу, чтобы твоя лелейная секретарша пожирала тебя глазами, будто ты самый сочный стейк. Будешь носить кольцо, как миленький!
– Буду. Потому что я люблю тебя, девочка-лучик.
– А я люблю тебя, Эм-тире-вонючка-Матвей-Андреевич.
Потому что с ним даже страх становится сладким. Потому что с ним всё становится священным. Даже нечаянность. Даже неготовность.