И я уже тянусь к корману, хочу достать телефон, что-нибудь спросить, как дверь неспешно открывается. Амелия так же тихо проскакивает через ряды и мостится за партой. После неё остаётся шлейф ментоловых сигарет, смешанный с знакомым ароматом персика и ванили. Я прикрывыю глаза и почему-то не могу расслабиться. Пару провожу скорее на автомате, задаю вопросы, слущаю ответы, киваю, и так по кругу. Когда до окнца отсаётся минута, отпускаю всех, тут же забираясь в мобильник.
Лучик:
«Чтобы ты сделал, если бы понял, что тебе нравится одновременно два человека?»
В который раз сглатываю, оттягивая ворот рубашки, и отвечаю, не задумываясь.
Вы:
«Я бы поискал, что между этими людьми одинакового.»
«Может быть, это один и тот же человек.»
Тишина давит на уши. Я вижу, как она встает, медленно, словно в замедленной съемке. Даже не поднимает глаз. Хмурит светлые тонкие брови, касается пальчиком подбородка, другой рукой печатая сообщение.
Лучик:
«Что ты имеешь ввиду?»
Кровь стучит в висках. Каждый удар отзывается эхом в пустой аудитории, словно подчёркивая всю абсурдность ситуации. Она стоит, прямо передо мной в нескольких жалких метрах, и не знает, что я – это тот, с кем она делилась своими самыми сокровенными мыслями до поздней ночи в маленьких текстовых сообщениях, спрятанных от чужих глаз. Та невидимая связь, казавшаяся такой прочной, сейчас висит на волоске.
Что сказать? Как объяснить? Слова, которыми я так виртуозно жонглировал на лекциях, сейчас кажутся бесполезными, пустыми. Все эти сложные метафоры и аллюзии, вся эта игра слов – лишь жалкая попытка скрыть собственную трусость. В эту секунду я понимаю, что больше не могу притворяться. Не могу прятаться за маской преподавателя, за анонимностью интернет-переписки. Если я хочу хоть что-то сохранить, я должен быть честен.
Вы:
«Подними глаза и посмотри на меня.»
Воздух густеет от напряжения. Встречаюсь с зелёными изумрудами, не вижу никаких эмоции, но у меня самого грохочет сердце, да так, что кажется, будто она может его услышать. Опускаю глаза.
Вы:
«Теперь ты знаешь кто я.»
Глава третья
Амелия
Внутри меня – хаос, не ураган даже, а целая система бурь, раздирающая на части. Кожа горит, словно меня выставили на палящее солнце, а секунду спустя – покрывается мурашками, как будто я продрогла до костей в ледяном озере. Сердце, безумное животное, колотится где-то в горле, угрожая вырваться наружу и оставить меня бездыханной на месте преступления. Дыхание рваное, словно я только что пробежала марафон, хотя я стою неподвижно, как окаменевшая статуя.
Руки дрожат, непослушные и чужие, пальцы то судорожно сжимаются в кулаки, то беспомощно разжимаются, словно ища точку опоры в пустоте. В животе – тугой узел, скручивающийся все сильнее, перекрывая кислород и здравый смысл. Кажется, еще немного, и меня вывернет наизнанку этой волной необъяснимого удивления. Ноги – ватные, не мои, готовые подкоситься в любой момент. Я чувствую себя марионеткой, чьи нити безжалостно перерезаны, брошенной на произвол судьбы. Мир вокруг расплывается, теряет четкость, словно сквозь кривое зеркало. Голос, если бы я попыталась говорить, наверняка прозвучал бы хрипло и неестественно, словно чужой.
Сознание лихорадочно пытается ухватиться за хоть что-то знакомое, зацепиться за реальность, но безуспешно. Я тону, захлебываясь в этом океане смятения, вязну в липкой паутине растерянности. Каждый вдох – как последнее усилие, каждый шаг – как подвиг. И я просто продолжаю стоять.
Аудитория пуста, даже Кира сбежала от меня, и я сглатываю слишком громко. Кажется, перестаю дышать. Он молчит, смотрит, а я даже моргнуть боюсь. Словно тонкий лёд под ногами, тело то и дело проседает под натиском внезапных порывов то жара, то ледяного холода.
– Амелия... – подаёт хриплым голосом Матвей Андреевич. Мужчина встаёт. Медленно, словно сам боится, нарушает тишину тихими шагами, ступает прямо ко мне. – Это должно было случиться. Возможно раньше, но, честно признаюсь – трусил, – говорит почти что шёпотом.
Он останавливается в метре от меня. Слегка наглоняет голову, наверное, обдумывая свои слова.
Я его не слышу. Перед глазами наша переписка. Все те фантазии, которые я ему озвучивала, все те описания его тела и лица. Боже... Позор окатывает волной ледяного ужаса, проникая в каждую клетку тела, парализуя волю и разум. Он липкий, густой, словно смола, обволакивает, не давая дышать, двигаться. Кожа продолжает гореть, словно на ней выжгли клеймо. Стыд – его верный спутник, грызет изнутри, разъедая душу, словно кислота. Он шепчет укоризненные слова, напоминая о растоптанной репутации. Каждое сообщение, каждое описание кажется осуждающим, полным презрения и отвращения. Хочется провалиться сквозь землю, исчезнуть, чтобы избежать этого всепоглощающего чувства.