Слушая её брюзжание, он вспоминал молодую, озорную Лизаньку и никак не мог понять, что стало причиной произошедших в ней перемен, то ли жизнь, прожитая в вечных трудах, ожесточила, то ли сожаление об ушедшей молодости, то ли церковь, к которой она вдруг пристрастилась не на шутку.
Сам он всегда жил согласно старой русской поговорке – «пока гром не грянет, мужик не перекрестится», и о боге вспоминал лишь в случае какой – нибудь беды. И Лизавета была такой же, как и он, до тех пор, пока в их деревне не построили новую церковь. Мода что ли теперь пошла такая, что храмы да часовни стали расти везде, как грибы, даже на территории больничного городка в центре и то уже сияет купол небольшой часовни. Хотя, по его мнению, народ нынче стал больше верить в золотого тельца, чем в бога, такой жадности и вседозволенности ради получения лёгких денег он не помнил за всю свою жизнь.
Поначалу Лизавета ходила в новый храм из любопытства, затем по праздникам. Оказывается, праздников у церкви столько, что если бы все их блюсти, то некогда было бы и работать. А потом её и вовсе затянуло, за каждым словом только и слышишь – «господь нас сохранит» да « господь нас защитит», как будто у господа никаких других дел нет, как следить за их благополучием.
Один раз ей таки удалось затащить его на богослужение. Петрович слушал густой бас молодого, мордастого батюшки и подпевавший ему хор, и наблюдал за юркой старушкой, обходившей толпу прихожан и довольно настойчиво подставлявшей каждому блюдо, на которое выкладывались пожертвования. Под конец он пришел к выводу, что такая фанатичная вера не могла появиться у его супруги ниоткуда, чтобы её внушить, надо было очень хорошо постараться. Вот и старается этот басовитый батюшка вместе со своими служками, и старается весьма неплохо, судя по двухэтажному особняку, выстроенному им одновременно с храмом, и дорогой иномарке, на которой они с матушкой гоняют поочерёдно мимо его дома с такой скоростью, что куры из – под колёс пОрхают, словно брызги из лужи.
С утра, явившись на работу, Петрович решил навести порядок за двором. Опавшая листва придавала усадьбе заброшенный вид, а ему не хотелось, чтобы соседи видели, что с болезнью хозяев всё стало приходить в упадок.
О Степаниде Никитишне ничего плохого не скажешь. Вежливая и со всеми одинаково обходительная, что с хозяевами, что с прислугой, а уж как заботится о ювелире с его матушкой, остаётся только позавидовать. Но то, что с появлением её и Родьки в доме стали происходить какие – то чудеса, было очевидно.
В деревне до сих пор судачили о ночной аварии у Казачьего камня и о том, что в ней якобы замешана молодая хозяйка. Доводам Лизаветы о том, что причиной катастрофы могло стать её вызывающее поведение, он не верил даже после того, как у ювелира побывал следователь, но дома говорить об этом не стал. Ни к чему, чтобы пересуды о хозяйской семье велись теми, к кому они так хорошо относятся.
Или взять эту историю с пропавшей гостьей, вызвавшую столько суеты. Никакой важной фигуры этот божий одуванчик из себя не представлял, но её таинственное исчезновение произвело переполох, словно из дома похитили какую – то принцессу. В том, что он не заметил как она ушла, его никто не винил, но как ей удалось ускользнуть незамеченной, не мог понять до сих пор.
Ладно бы он, но собаки… Даже сидя в вольерах, они всегда волновались при любом движении, происходившем во дворе, особенно если в доме находились посторонние. Услышав, как они мечутся, Петрович обстоятельно оглядывал весь двор, потому что ему за это платили, а он привык выполнять свою работу честно. В тот день, когда все ушли на рыбалку, а он закончил работу и прилёг в сторожке отдохнуть, собаки тоже всполошились. Он тут же поднялся и посмотрел в окно, но кроме Распутина, уходившего с большим мешком мусора на плече, во дворе не было никого.
Скорее всего, доберманы лаяли на белок, прикормленных хозяином. Эти пушистые бестии приводили их в неистовство, шастая по двору, как у себя дома. А вот на басурманина они не лаяли. Едва начав работать поваром, он стал ежедневно выносить им кости. Петрович не раз наблюдал из – за розовых кустов, как он подходил к псам по очереди, клал кость наземь рядом с собой, приседал на корточки почти у самой собачьей морды и молча глядел в глаза. Собаки, взбешенные его отчаянной смелостью, рвались с цепи, но, почуяв соблазнительный запах мяса, постепенно терялись между желанием разорвать его или получить желанную кость. Почувствовав их сомнение, он протягивал её, но отдавал не сразу, а некоторое время придерживал в руке, заставляя вырывать силой. Иногда, не выдержав собачьего напора, он падал на четвереньки с оскаленными зубами и сам становился похож на старого, не раз битого бродячего пса неизвестной породы, давно уже не дорожившего своей жизнью, но всегда готового за случайно перепавший кусок мяса перегрызть горло любому.