Катя выбежала на порог дома и стала прислушиваться, стараясь не смотреть на протоптанную ими тропку, разделившую поле напополам, как её жизнь, на до и после. Но желание взглянуть на сказочного принца ещё раз было сильнее неё, и она не выдержала и посмотрела, однако там было пусто, как будто он растворился в воздухе. Она всхлипнула, но тут же замолчала, снова услышав музыку, доносившуюся откуда – то со стороны козлятника. Катя выглянула из – за угла и ахнула. Родька стоял спиной к ней, глядя на выстроившееся у плетня стадо, и играл на свирели.
– Миленький… – прошептала Катя, не веря своим глазам, и уже не сдерживаясь, бросилась к нему, скользя и едва не падая, заглушая своим криком звук свирели, – пожалуйста, не уходиии!!!
Услышав его крик, Родька обернулся и подхватил её в свои объятия.
– Катя! Катя! Моя Катя! – повторял он.
– Миленький! Миленький! – бормотала Катя.
Родька отклонил её от себя и приподнял ладонь, требуя внимания. Катя молчала, боясь опять сделать что – то не так.
– Катя, я хочу, чтобы ты была моя. Навсегда. Ты со мной пойдёшь?
Он ещё не успел закончить эту самую важную в своей жизни речь, спеть которую ему было бы гораздо проще, если бы кто – то положил её на стихи, когда Катя ответила:
– Да!
– Тогда пойдём.
– Прямо сейчас?
– Да, прямо сейчас…
– Хорошо. Я мигом.
Глава 31
Лизавета, загостившаяся у кумы, вернулась домой вскоре после их ухода. Электричества ещё не было, но оно ей и не было нужно. Любую вещь в своем доме она могла найти с закрытыми глазами. Раздеваясь, заметила лежавший на столе листок размером с конверт. Ей никто никогда не писал, поэтому в груди что – то сжалось от непонятного предчувствия. Она взяла бумажку, вышла на крыльцо и, щурясь, прочитала:
– «Мамочка родная, прости и прощай. Я ухожу с ним. Не ругай меня, он самый лучший. Твоя Катя.»
– Это ещё что такое? – не поняла Лизавета, и перечитав записку ещё раз, заголосила, – и куда это она собралась, с каким – таким «ним», и откуда он взялся на нашу головуууу? Дурааа, ай дура…
Она выскочила за двор и сразу же увидела следы на поле, и две фигуры на горизонте, в одной из которых узнала свою дочь.
– Катеринаааа! – закричала она, и, наскоро одевшись, бросилась вслед, – Ах ты, гулёна! Ну погоди, догоню тебя, подлую, и оттягаю за косу так, чтобы в другой раз было неповадно бежать за кем ни попадя… Ах ты, горе моё горькое, неразумное…
Спеша за дочерью, она вспоминала своего отца, его побелевшие от ярости глаза, широкий солдатский ремень в его руках, и себя, принимавшую свистящие удары, молча, лежа на кровати вниз лицом, чтобы уберечь выпуклый живот, в котором уже шевелился плод её короткой любви.
Отец не выгнал её из дома, как обещал сгоряча, но с того дня почти с нею не разговаривал. Рожать ей пришлось самой, спрятавшись в дальнем углу сеновала, где она заранее приготовила немного тряпья и воды. Её стоны волновали коз, они ходили по кругу и тревожно блеяли, а отец что – то пилил и строгал в соседнем сарайчике, наверное, ремонтировал свои ульи, но к ней так не поднялся. После родов она прожила там ещё три дня, спускаясь вниз только для того, чтобы сдоить и выпить немного молока. Благо, на улице стояла теплая погода. Когда она вернулась в дом, отца не было. Она положила дитя на свою кровать и стала наливать в таз воду, чтобы замочить заскорузлые от крови тряпки. Услышав тяжелые отцовские шаги, бросилась к ребёнку и закрыла собой, боясь, что он схватит его и выбросит вон из своего дома.
Отец распахнул дверь на всю ширину, занес новенькую, вкусно пахнущую свежим деревом колыбель, поставил рядом с её кроватью, бросил косой взгляд на свёрток, из которого выглядывало крошечное красное личико, и ушел. В тот же день он переселился на сеновал и жил там до поздней осени.
Такой горькой судьбы она своей дочери не желала и берегла её как могла. И вот откуда ни возьмись появился этот «он», который может поступить с нею так же, как поступили с нею.
Стеша никак не могла понять, куда ушел Родька, почему его нет так долго и вообще, куда можно пойти в деревне, в которой никогда раньше не был. Уверения Асеньки в том, что волноваться не стоит, потому что он ушел с какой – то замечательной девушкой Катей, её не успокаивали, а совсем наоборот пугали всевозможными «а вдруг, а если…», рисуя картины одна страшнее другой.