Овид быстро сообразил, что «братец» абсолютно прав. Запугивая его, он сильно рискует: та кубышка, из которой он давно уже греб деньги и на которую и впредь рассчитывал, может в один прекрасный день навсегда для него захлопнуться. Значит, брать нужно скорее мягкостью, нежели силой, и ни в коем случае не перегибать палку. Вследствие этих размышлений выражение лица Овида разительно переменилось, и он — совсем уже медоточиво — произнес:
— Но слушай, сердце-то ведь у тебя такое доброе… не способен же ты бросить своего родича в нищете?
— Да, и не брошу. И даже дам тебе возможность жить так, как тебе нравится.
— Но не рядом с тобой?
— Да. И настаиваю, чтобы виделись мы как можно реже.
— Ой, как нехорошо… но я славный парень: свою вполне законную обиду я проглочу и буду все делать так, как ты хочешь. Только позволь мне изредка заходить в твой особняк на улице Мурильо, чтобы пожать тебе руку и повидаться с племянницей; хоть она меня и не любит, я-то все равно ее безумно люблю.
— Только не сейчас.
— Хорошо! Когда тебе будет угодно. А теперь скажи, что ты собираешься для меня сделать.
— Получишь ренту в двенадцать тысяч франков.
— Тысяча франков в месяц… — горестно скривился Овид, хотя в глубине души был страшно этому рад. — Весьма скромная сумма; ну что ж, придется как-то ограничить свои потребности и довольствоваться малым.
— Сейчас я выдам тебе пять тысяч франков на то, чтобы ты мог привести себя в божеский вид и как-то устроиться, и тысячу франков в счет первого месяца выплаты ренты; ее ты будешь получать до тех пор, пока я жив.
— Ладно, — с улыбкой сказал Овид. — Стало быть, сейчас я получу шесть тысяч франков, и каждый месяц меня здесь будет ждать моя тысчонка.
— Нет… только не здесь. Сообщишь мне свой адрес, туда тебе и будут высылать деньги.
— Ну тогда, значит, сниму себе жилье, там и буду получать их; и позволь надеяться, что раз уж мне сейчас запрещено приходить в твой особняк, ты сам, как и подобает доброму родственнику, станешь меня навещать.
— Хорошо… только не забывай, что я сразу же сделал для тебя все, что мог, и, если вдруг тебе опять что-нибудь от меня понадобится и ты вновь примешься мне угрожать, до добра это нас обоих не доведет!
Поль Арман выдвинул ящик стола, достал пачку денег, отсчитал шесть купюр и молча протянул их своему бывшему компаньону.
— Спасибо, братец! — воскликнул тот, засовывая деньги в карман. — А теперь я хотел бы попросить тебя отобедать со мной, дабы опрокинуть стаканчик-другой за встречу.
— Сегодня это исключено. Найдешь себе жилье, тогда и загляну посмотреть, как ты устроился.
— Договорились. Мы с тобой всегда были добрыми друзьями, и, уверяю, тебе и впредь не придется жалеть об этом! Друзья до гроба! И если тебе вдруг что-нибудь понадобится, помни, что я в любую минуту готов прийти на помощь!
В этот момент кто-то негромко постучал, дверь отворилась, и на пороге появился рассыльный.
— В чем дело? — спросил промышленник.
— К вам господин Люсьен Лабру.
Овид вздрогнул и внимательно вгляделся во входившего в кабинет молодого человека.
— Удаляюсь, дабы не отрывать вас больше от работы, господин Арман… — сказал он, — и буду надеяться, что вы выполните ваше милостивое обещание.
— Не беспокойтесь: не забуду.
На обратном пути Овид размышлял: «Я не ослышался: рассыльный действительно назвал фамилию Лабру, а ведь это фамилия убитого и ограбленного Жаком Гаро инженера. Сын убитого на службе у убийцы, ну и дела!.. Должно быть, это действительно так, потому-то дорогой мой братец и не пожелал принять меня на работу. Раз Жак держит парня при себе, значит, он что-то замышляет. Но что? Я пока не знаю, но что-нибудь уж придумаю, чтобы раскрыть секрет и использовать в своих интересах».
Приход Люсьена Лабру помешал лже-Арману сразу же обсудить все возможные последствия появления Овида Соливо в Париже; но, когда их недолгий разговор с главным инженером закончился и тот ушел, он в отчаянии рухнул в кресло и судорожно сжал руками пылающий лоб.
— Ну словно сам дьявол на меня наседает! — пробормотал он. — Все словно сговорились напоминать мне о прошлом… и вызывать оттуда призраки! Люсьен Лабру, Жанна Фортье, Овид!.. Ведь стоит ему хоть слово Люсьену сказать — мне конец. И почему он только не умер! Он терзал меня в Америке — я заткнул ему глотку золотом. И вот он является — беднее некуда… и угрожает мне… а я делаю то, чего он хочет… и боюсь!.. Да, боюсь! О! Если бы я мог уничтожить всех троих, ведь, пока они живы, я постоянно в опасности.