Полчаса спустя, условившись с Овидом встретиться вечером, Аманда вернулась в мастерскую. Озабоченный стоявшей перед ним задачей Овид отправился бродить по бульварам. В восемь вечера он встретился с Амандой и повел ее на ужин.
— Завтра, голубушка, я не смогу с вами пообедать, — объявил он, — мне по делу нужно отправиться в Фонтенбло. Но поужинаем мы вместе…
— Ожидание встречи скрасит мне долгий нужный день.
— Вы просто прелесть!
Люсьен Лабру и командированные в Бельгард рабочие прибыли на место в десять вечера.
Наутро Люсьен отправился на завод и встретился с его владельцами; работы должны были начаться на следующий день.
После беседы с клиентами он счел своим долгом проинформировать господина Армана о ее результатах.
В дороге молодой человек получил возможность с головой уйти в размышления. Он думал о своей невесте, но стоило ему представить себе Люси, как рядом с ней тут же появлялся образ госпожи Арман. Перед ним вновь в мельчайших подробностях предстала сцена, разыгравшаяся в воскресенье в комнатке мастерицы. Бледное лицо несчастной Мэри, ее сжатые губы, слезы, застывшие в глазах. Он прекрасно осознавал, на какие страдания обрек ее сердце, ранив его своим безразличием; какие муки постигли эту душу, в которой его любовь к Люси разбила последнюю надежду; ему было ее очень жаль, и он сокрушался, что никак не может ответить на ее любовь.
«Она смертельно больна… — думал он. — А из-за меня страдает еще больше… Оставаясь верен своему слову, я сокращаю ей и без того недолгую жизнь. Не лучше ли было бы сделать доброе дело, из чистого милосердия позволив ей до последнего дня надеяться, что когда-нибудь я смогу ответить на ее любовь? Ей ведь так недолго осталось жить! Надежда поддержала бы ее, скрасив последние мгновения жизни. Я мог бы рассказать обо всем Люси — она очень великодушна и наверняка согласилась бы со мной — и сделать это доброе дело».
Мысли Люсьена были настолько проникнуты состраданием, что в конце письма своему хозяину он написал:
«И будьте так любезны, господин Арман, передайте госпоже Мэри заверения в моей бесконечной признательности и глубочайшем уважении к ней. Несмотря на то, что нас разделяет большое расстояние, мысленно я все время рядом с ней. Я всего лишь ваш скромный сотрудник, но я вам очень предан и не забываю о том, что своим теперешним положением обязан прежде всего ей».
«По-моему, этими строками я избавлю свою совесть от тяжкого груза…» — подумал он.
Закончив письмо, Люсьен написал еще одно — Люси, — проникнутое глубокой нежностью и бесконечной любовью. Оба послания с вечерней почтой отправились в Париж. И если Люси была очень рада его письму, то Арман обрадовался нисколько не меньше. Оно показалось ему добрым предзнаменованием — настолько, что он готов был отказаться от своего намерения устранить Люси.
Обрадованный, он поднялся в апартаменты Мэри, чтобы сообщить ей содержание последних строк. С того момента, как разыгралась та сцена в комнатушке швеи на набережной Бурбонов, лицо несчастной девушки не покидала тень глубокой печали. Образ Люси, стоявшей непреодолимой преградой на пути к счастью, постоянно терзал девушку, неумолимо подогревая ее отчаяние. Жак Гаро, входя в ее комнату, с порога произнес:
— Есть новости от Люсьена, радость моя…
Слабая улыбка промелькнула на лице Мэри, и взгляд ее чуть оживился.
— Правда?
— Да, и очень для тебя хорошие.
— Да что ты говоришь? — горько воскликнула Мэри.
— Сама прочитай!
И Поль Арман протянул Мэри листок, пальцем указывая, где нужно читать.
Девушка дрожащей рукой взяла письмо. Кровь прилила к ее щекам. Она прочитала.
— Ну? — спросил миллионер.
— Конечно, — вздохнув, прошептала она, — он помнит о том, что я просила тебя помочь ему. И, полагаю, признателен мне вполне искренне. Думаю даже, он совсем неплохо ко мне относится. Но в этих строках нет и намека на зарождающуюся любовь. Люсьен не любит меня… и никогда не полюбит… Как он может полюбить меня вдруг, если любит другую?…
И Мэри уронила голову на грудь. Последние слова она произнесла так тихо, что Поль Арман скорее догадался, чем услышал, о чем она говорит.
— Но писал-то Люсьен Лабру мне, — поспешил он пояснить, — и поэтому вынужден был придерживаться определенных рамок. Он ведь человек очень воспитанный. И написал лишь то, что прилично в подобном случае; по-моему, он всерьез поразмыслил над тем, о чем мы с ним тогда беседовали. И теперь рассуждает здраво. Он просто понял, что разобьет себе жизнь и лишит себя будущего, женившись на этой девице, на какой-то момент вскружившей ему голову.