— Не уходите, милейшая мамаша Лизон, — запротестовал молодой человек, — сегодня у моей дорогой Люси праздник, и вы должны принять в нем участие.
Жанну долго упрашивать не пришлось.
— Ах! Вы так добры, господин Люсьен! — с чувством сказала она. — И так любите нашу дорогую барышню, но я люблю ее нисколько не меньше! И единственное, чего мне хотелось бы, так это никогда с ней не расставаться…
— Может быть, у нас это и получится… Когда мы поженимся, у Люси будет большая квартира, а в квартире должен быть порядок. Если вам захочется жить с нами, то вы возьмете эту задачу на себя.
— Если мне захочется? — воскликнула Жанна. — Но одна только мысль о том, что я смогу жить с вами, уже наполняет мое сердце радостью.
— Вам пришла в голову превосходная идея, друг мой, — в свою очередь обрадовалась Люси, — мамаша Лизон с такой любовью ко мне относится, что и я ее очень люблю. Если до сих пор я жила без матери, то теперь у меня такое ощущение, будто я ее нашла!
— А я вас, милая моя, просто обожаю — так, словно вы — моя дочь! — воскликнула Жанна, заключив Люси в объятия и горячо прижимая к груди.
Для обеих женщин, испытывавших непреодолимую тягу друг к другу, но не знавших о том, что они связаны узами родства, это был момент несказанного счастья.
— Мамаша Лизон, — через некоторое время сказал Люсьен, — помните, недели две-три назад, разговаривая о моем отце, мы с вами упомянули о той несчастной женщине, которую все, кроме меня, считают виновницей преступления?
Жанна вздрогнула.
— Да, да, помню! — живо ответила она.
— Два месяца назад она сбежала из тюрьмы.
— Сбежала! — воскликнула Люси. — Значит, теперь она на свободе?
— Да, но это, по всей вероятности, продлится недолго, ибо есть предположение, что сбежала она для того, чтобы отыскать своих детей, и полиция рассчитывает, что ее неосторожные попытки о них разузнать помогут выследить ее и снова отправить в тюрьму.
Жанна отвернулась, чтобы Люси с Люсьеном не заметили, как она побледнела. И более чем когда-либо поняла: нужно скрываться и молчать.
В то самое воскресенье Мэри встала позже обычного. Дочь миллионера была в тот день особенно мрачна и печальна. До самого обеда просидела у себя в комнате, думая о Люсьене; его очевидное безразличие к ней казалось ей необъяснимым и обидным.
Мэри по-настоящему страдала. Совсем незнакомое ей чувство — любовь — стремительно охватило ее сердце. Воспитанная в Америке, в атмосфере флирта и свободных нравов, девушка вела себя так, что Люсьен не мог не заметить ее страсти. Почему же он держится так, словно ни о чем не подозревает или даже пренебрегает ею? Над этой-то загадкой Мэри и ломала все время голову.
Люсьен понял, конечно же, какого рода чувства питает к нему девушка; но, во-первых, любить он мог только Люси, причем любил он ее больше всех на свете, а во-вторых, то огромное состояние, которым владеет Поль Арман, было, по его мнению, непреодолимой преградой между ним и Мэри. Следовательно, у него были весьма веские причины в упор не замечать тех уловок, к которым прибегала госпожа Арман, или же реагировать на них с холодной учтивостью.
Эта холодность удивляла и возмущала Мэри, причиняя ей жестокие душевные страдания, что неизбежно сказывалось на ее физическом состоянии отнюдь не благотворно. Болезнь, на какое-то время чуть притихшая, вновь вошла в свои права. Несчастная девушка подчас говорила себе, пытаясь отринуть реальное положение вещей:
«Может быть, он любит меня, но, не имея никакого состояния и будучи лишь папиным служащим, не смеет и глаз на меня поднять; борется с собой и скрывает свою любовь, считая, что не может питать ни малейшей надежды. Должно быть, все обстоит именно так… ну конечно же! Нужно раскрыть ему правду; я умру, если не буду принадлежать ему…»
Именно об этом она и размышляла, когда явилась горничная и сообщила, что обед на столе. Мэри спустилась в маленькую гостиную, где ее ждал отец. Он быстро подошел и расцеловал ее.
— Сегодня ты, голубушка, спустилась позже обычного, — сказал он. — Ты нездорова?