— Конечно же, нет! — ответил Туранжо.
Марианна принесла бутылку вина, потом — другую. Лед отчуждения растаял, и час спустя все трое уже чувствовали себя лучшими друзьями.
Потом Туранжо с Лионцем ушли. Овид, не спеша, закончил ужинать, договорился с хозяйкой, внес часть платы за пансион, выпил с ней по рюмочке, позвал служанку и вручил ей луидор за ужин и вино. Она отсчитала сдачу — две монеты по пять франков и мелочь. Дижонец, вложив в ладошку служанки одну из пятифранковых монет, сказал:
— Это вам, милая.
Марианна, ошеломленная его щедростью, покраснела до корней волос, что-то пробормотала и сунула монету в карман.
— Кстати! — чуть погодя воскликнула она вдруг. — Раз уж вы булочник и теперь у нас на пансионе, может, и в банкете захотите участвовать?
— Что за банкет, милая? — спросил Соливо, прикидываясь, будто ничего не знает.
Ответила ему хозяйка:
— Мы все решили сброситься и устроить обед в честь одной славной женщины, разносчицы хлеба. Несколько дней назад она чуть не погибла, просто чудом уцелела. Очень достойная женщина. Мы все очень любим ее.
— Ну конечно же, я тоже хочу участвовать! — горячо воскликнул Соливо. — Сколько с носа?
— Шесть франков.
— Вот.
— Марианна, принеси список и впиши туда еще одну фамилию. Как вас зовут?
— Пьер Лебрен.
— Ну вот и вписали. А теперь всего хорошего; мне пора на кухню.
«Не может быть, чтобы мне и на этот раз не удалось окончательно избавиться от Жанны Фортье», — подумал Овид, оставшись один; затем он отправился домой.
На следующий день с утра пораньше он опять явился в « Привал булочников». Туранжо с Лионцем в рабочей одежде зашли съесть по тарелке супа и пропустить по стаканчику белого вина. Увидев Соливо, они радостно вскрикнули, поспешили, чтобы пожать ему руку, и устроились рядышком.
Тотчас же Овид приказал принести шесть бутылок вина и пригласил всех, кто не прочь выпить. В этот момент вошла Жанна Фортье.
— Идите сюда, мамаша Лизон, — позвал Лионец. — Мы нальем вам стаканчик шабли.
Овид не нахмурился, услышав это. А когда разносчица хлеба подошла поближе, добавил:
— Давайте, давайте, мамаша, добро пожаловать к нашему столу. Это я угощаю. Марианна, принесите чистый стакан…
Разносчица хлеба подошла и внимательно посмотрела на дижонца.
— Что-то я вас не припомню, — сказала она.
— Это наш новый товарищ, тоже булочник, он тут всех угощает по случаю знакомства, — пояснил Лионец.
Соливо наполнил стакан. И Жанна Фортье чокнулась с негодяем. Потом она выпила чашку кофе с молоком, пожала Овиду руку и ушла.
— Вы, конечно, тоже примете участие в банкете? — поинтересовался Туранжо.
— В честь мамаши Лизон? Да, обязательно. Я уже сдал положенные шесть франков, а на банкете мы по-настоящему отметим наше знакомство, это я вам гарантирую. Наследство получают не для того, чтобы денежки гнили в старом чулке.
— Отлично! Этот парень умеет жить! — воскликнул один из булочников. — Держу пари, на банкете он не даст нам скучать!
— Вы, наверное, всех нас уморите своими шутками, — поддержал его Лионец. — И это будет очень кстати.
— Было бы неплохо, если бы сама мамаша Лизон уморила нас тут шутками, — на ходу бросила Марианна, с подносом сновавшая между столиками, — но вряд ли нам удастся развеселить ее. Мамаша Лизон — милейшая из женщин, но всегда грустна до невозможности. Наверное, у нее какое-то большое несчастье в жизни было…
— Ха! — жизнерадостно воскликнул Овид. — Уж я-то сумею ее развеселить: найду, что шепнуть ей на ушко. А пока пойду искать работу. Повеселиться совсем невредно, но надо и о деле подумать: ведь дядюшкино наследство когда-нибудь да иссякнет.
Он расплатился и ушел.
На следующий день после встречи с Дюшмэном и Аман-дой Этьен Кастель напряженно работал в мастерской. Приближался день рождения Жоржа; верный своему слову, художник работал, чтобы закончить к его двадцатипятилетию обещанную картину. Вместе с ней, согласно последней воле священника деревни Шеври, Этьен Кастель должен был вручить ему письма, до сих пор хранившиеся у него. И ему очень бы хотелось сказать при этом:
— Я знаю, кто на самом деле убил Жюля Лабру.
Несмотря на то, что у него были все основания подозревать Поля Армана, никаких реальных, доказательств он не имел, и поэтому вряд ли мог сказать:
— Вот он, подлинный убийца. Сейчас я сорву с него маску, и вы увидите его настоящее лицо. Перед вами вовсе не Поль Арман, это — Жак Гаро!
Следовательно, нужно было терпеливо дождаться того дня и часа, когда ему удастся поймать Овида Соливо и тот — либо на словах, либо с помощью каких-нибудь документов — раскроет истину.
Увы, ни во вторник, ни в среду Рауль Дюшмэн так и не появился. Вечером художник отправился на улицу Дам и, не застав никого, оставил записку:
« Буду у вас завтра, в четверг, в десять утра. Дождитесь меня; нам непременно нужно поговорить».
Аманда с Раулем вернулись лишь около полуночи. Прочитав записку Этьена, они решили, что художник намерен сообщить какую-то важную новость, и очень обрадовались. Аманде страшно хотелось тоже присутствовать на встрече, но это было совершенно невозможно: хозяйка поручила ей сходить к одной клиентке.
Поэтому утром, наказав Раулю непременно сообщить ей сразу же, если будут какие-то новости, она вышла из дома и села в фиакр.
Овид тоже вышел из дома пораньше, положив в карман привезенный им из Нью-Йорка пузырек канадского «ликерчика» — там оставалось с три четверти. Дойдя до ближайшего телеграфа, он отправил в Курбвуа телеграмму следующего содержания:
« Просьба перенести нашу встречу на завтра, уеду не раньше понедельника.
Овид».
Затем нанял извозчика и вскоре оказался на площади Шатле. Там он зашел в кафе, заказал аперитив и велел принести письменные принадлежности. Изменив почерк, он написал на листе бумаге:
« Парижская полиция старательно, но безуспешно разыскивает женщину по имени Жанна Фортье. приговоренную к пожизненному заключению за поджог, кражу и убийство и сбежавшую из клермонской тюрьмы.
Мы полагаем, что полиции удастся обнаружить сию особу, если два-три агента будут посланы на банкет в честь некоей разносчицы хлеба, называющей себя Лиз Перрен, который состоится сегодня ровно в полдень в винной лавке на улице Сены под названием «Привал булочников».
Они станут свидетелями весьма забавного инцидента, вследствие которого клермонская беглянка вынуждена будет выдать себя».
Вложив в конверт подлый донос, Овид все тем же измененным подчерком написал адрес:
« Господину начальнику полиции, префектура полиции, СРОЧНО».
Выйдя на площадь, он дал сорок су посыльному, приказав доставить письмо по указанному адресу.
Ровно в десять Этьен Кастель явился к Аманде на улице Дам. Дверь ему открыл Рауль Дюшмэн.
— Входите, сударь! — радостно произнес он. — Конечно же, вы пришли сообщить, что обнаружили, где живет Овид Соливо?
— Нет; я, наоборот, хотел узнать, не удалось ли вам напасть на его след?
— Увы, сударь, нет! Целых три дня я ходил за Полем Арманом буквально по пятам, но из дома он выезжал лишь для того, чтобы отправиться в Курбвуа, а из Курбвуа всякий раз прямиком возвращался в свой особняк.
— Значит, ничего! Ничего! Ни единого следа! — в отчаянии произнес Этьен.
— Ровным счетом ничего, и боюсь, что этот Соливо, заметив слежку, испугался и, может быть, уже удрал из Парижа…
— В таком случае, сам дьявол помогает ему! И нет даже никакого способа проверить правильность вашей догадки…
— Пока я вас ждал, мне пришла в голову одна мысль. Я подумал, что можно от его имени послать Полю Арману телеграмму следующего содержания:
« Сегодня вечером, у меня; очень срочно.
Овид».