Здесь было весьма оживленно.
Он вскоре подошел к высокой двери, над которой на фронтоне здания красовались большие медные буквы:
ПОЛЬ АРМАН
МАШИНОСТРОИТЕЛЬНЫЙ ЗАВОД
Овид направился к небольшой дверке рядом с надписью «вход» и позвонил; как и на улице Мурильо, ему открыл привратник.
— Могу я видеть господина Армана?
— Вы насчет работы?
— Нет. По личному делу, и мне нужен именно господин Арман.
— Пройдите в контору — вон туда, налево. Там и спросите.
Овид пошел в указанном направлении. Одноэтажное, крытое черепицей помещение тянулось метров на сто в длину; на дверях висели таблички: « Чертежные мастерские», « Касса», « Главный инженер», « Директор» и т.д.
«Вот здесь он, надо полагать, и сидит, — решил Овид, прочитав последнюю надпись. — Ну, живо вперед! По-моему, я не ошибся, представляя себе, какое у него сейчас будет личико! Обхохочешься!»
Рассыльный, увидев, что он собирается открыть дверь, поспешно к нему подошел:
— Вы уверены, что вам нужно именно к господину Ар-ману?
— Да, сударь. Я по личному делу и хочу поговорить с самим господином Арманом.
— В таком случае, вам придется подождать. Господин Арман сейчас совещается с главным инженером.
— Я подожду.
Овид с праздным видом уселся на стул. Поль Арман, запершись в кабинете с Люсьеном Лабру, обсуждал с ним возможности усовершенствования новой машины: проведенные утром испытания показали, что работает она пока еще не на должном уровне. Совещание длилось больше часа. Соливо тем временем тщательно обдумал все детали предстоящей встречи.
Наконец в приемной раздался резкий звонок. Служащий быстро встал и направился к дверям кабинета.
— Это ваш хозяин звонил? — спросил Соливо.
— Да, сударь.
— Пожалуйста, передайте, что к нему тут пришли по личному делу.
— Ваше имя, сударь?
— Это ни к чему… Господин Арман не знает меня.
Несколько минут спустя служащий вышел из кабинета, жестом пригласив посетителя.
Овид вошел, прикрыл за собой дверь. Поль Арман стоял к нему спиной; он закрывал сейф в простенке между окнами. Услышав шаги, он обернулся; увидев, что посреди кабинета, расставив ноги, засунув руки в карманы и даже не сняв шляпы, стоит Соливо, миллионер страшно побледнел и от неожиданности испуганно вскрикнул; вид у «родственничка» был в высшей степени насмешливый.
— Здравствуй, братец!… Как делишки? — произнес дижонец с улыбкой, свидетельствовавшей о том, что именно такого приема он и ожидал.
— Ты! — воскликнул Жак Гаро. — Ты здесь!
— Да, братец: я лично, собственной персоной… Но что же это! Скажите на милость, видок-то у тебя какой-то ошарашенный!… Как будто ты и не рад… Такой неласковый прием вряд ли делает тебе честь: мы ведь как-никак родственники!
Поль Арман затрясся, как в лихорадке. Его охватил ужас. Появление этого человека в Париже казалось ему предвестием грядущей катастрофы, полного краха. Тем не менее через пару секунд ему удалось обуздать свои эмоции; шагнув к Овиду, он протянул руку.
— Почему ты вернулся во Францию?
— Потому что не мог больше оставаться там.
— Что тебе здесь нужно?
— Черт возьми, на работу к тебе наняться хочу!
— Значит, в письме была правда?… Я оставил тебе процветающее предприятие…
— А оно с удивительной скоростью захирело и больше мне не принадлежит. Что поделаешь, друг мой, — сказал Овид, усаживаясь на стул, не обладаю я, как ты, качествами, что необходимы в таком грандиозном деле. Не по зубам оно мне оказалось.
— К тому же ты продолжал играть в карты…
— К тому же, как ты верно заметил, я продолжал играть в карты… Гадкая, надо сказать, привычка.
— И она заставила тебя в несколько месяцев пустить на ветер огромные деньги!
— Совершенно верно. Мне все время не везло, просто невероятно! И не стоит упрекать меня в этом: упреками потерянных денег не вернешь. Когда я уезжал из Нью-Йорка, денег у меня было в обрез, как раз на то, чтобы добраться сюда вторым классом. Так что в настоящий момент имею лишь двадцать су в кармане, да ту одежду, что сейчас на мне. Гол, как говорят, как сокол; но меня это не слишком смущает. Бояться мне нечего. Пусть я беден, зато ты богат. Ты ведь только что такой завод отгрохал, это чуть ли не всему миру известно. Цеха у тебя просто великолепные. И огромный штат сотрудников — здесь, как и в Америке, найдется ведь местечко и твоему так любящему тебя и горячо тобой любимому братцу!…
— Местечко, тебе, здесь… на моем заводе!… — произнес Поль, содрогнувшись, — это невозможно!
— Почему вдруг? — поинтересовался Овид; голос его звучал уже почти угрожающе.
Лже-Арман умолк в нерешительности. Не мог же он сказать: «Потому что здесь работает сын убитого мною человека, и если вы будете с ним ежедневно общаться, рано или поздно ты, забывшись, ляпнешь что-нибудь такое, что он обо всем догадается».
— Так почему? — повторил Овид.
— Потому что не хочу… К тому же я тебе ничего уже не должен. Там, в Америке, я, кажется, удовлетворил все твои запросы. Вручил тебе целое состояние. Разве я виноват, что ты не сумел сохранить его? Разорился, так на себя и пеняй!
— Напрасно ты так со мной! Ведь все это ты сделал не по доброй воле, а потому, что у тебя не было другого выхода. И ни за что ты не бросишь в нищете своего близкого родственника, который так хорошо к тебе относится… и так много о тебе знает…
— Короче, ты даешь мне понять, что теперь я завишу от тебя больше, чем когда бы то ни было! С ножом к горлу лезешь, как в Нью-Йорке!
— Полегче, полегче! Ну что за гадкие слова ты говоришь, братец, — усмехаясь, произнес Овид. — Я никоим образом не собирался угрожать. Просто кое о чем вспомнил.
— Ты, наверное, думаешь: «Я знаю его тайну. Он всегда будет бояться меня, и от страха готов сделать все, что мне угодно».
— Э, братец! Ну допустим, я и думаю что-то в этом роде! А что, ты считаешь — я не прав?
— Я считаю, что ты ведешь себя бесчестно и самым низким образом меня шантажируешь.
— Опять оскорбления!… Фу! Определенно воздух Франции на тебя не лучшим образом влияет. В Америке ты вел себя куда приличнее. И где же теперь твои родственные чувства?
Жака Гаро охватил глухой гнев.
— Хватит с меня твоих идиотских шуточек! — прошипел он. — И не воображай, что твоя власть надо мной так уж сильна.
— В самом деле, братец? Это как же?
— Да, одно твое слово — и я погиб; но ты-то что с этого будешь иметь? Ты что, вообразил, что я потерплю такой скандал? Да я пулю себе в лоб пущу, как только в воздухе скандалом запахнет, и ты ни гроша не получишь из моих денег, ибо все состояние целиком я оставляю дочери. Стало быть, в твоих интересах меня пощадить. Что бы ты против меня ни предпринимал, все тебе же боком выйдет!
Овид быстро сообразил, что «братец» абсолютно прав. Запугивая его, он сильно рискует: та кубышка, из которой он давно уже греб деньги и на которую и впредь рассчитывал, может в один прекрасный день навсегда для него захлопнуться. Значит, брать нужно скорее мягкостью, нежели силой, и ни в коем случае не перегибать палку. Вследствие этих размышлений выражение лица Овида разительно переменилось, и он — совсем уже медоточиво — произнес:
— Но слушай, сердце-то ведь у тебя такое доброе… не способен же ты бросить своего родича в нищете?
— Да, и не брошу. И даже дам тебе возможность жить так, как тебе нравится.
— Но не рядом с тобой?
— Да. И настаиваю, чтобы виделись мы как можно реже.
— Ой, как нехорошо… но я славный парень: свою вполне законную обиду я проглочу и буду все делать так, как ты хочешь. Только позволь мне изредка заходить в твой особняк на улице Мурильо, чтобы пожать тебе руку и повидаться с племянницей; хоть она меня и не любит, я-то все равно ее безумно люблю.
— Только не сейчас.
— Хорошо! Когда тебе будет угодно. А теперь скажи, что ты собираешься для меня сделать.
— Получишь ренту в двенадцать тысяч франков.