— Чиготь иначя? — существо закачалось, того и гляди сорвется черным камнем и придавит насмерть.
— Иначе утром другие бойцы придут и вам несдобровать.
Существо засмеялось, заклокотало каким-то свистящим смехом, будто старый насос тщетно пытался качать воду из высохшего колодца. А следом засмеялся весь дом. И стены, и мебель, и пол. И в открытом подвале что-то клокотало, булькало, свистело. На поверхности то и дело появлялись грязные капли, словно там внизу бурлила помойная яма.
— А нама до утрать то и не надя, мы пуще ветра управимся, и чихнутя не успеешь. Правду грю, Хартов?
Он вздрогнул. Посмотрел в замешательстве на страшного хозяина.
— Чиготь пялишь глазища? Гри соратнику своему, засим к заблудшим прибилыся?
Сильные руки подняли Хартова над полом. На миг он увидел в подвале лица, похожие на потекшие глиняные маски. А через миг те же сильные руки усадили его на стул и крепко связали.
— Нутя, — буркнула тварь, став как будто больше. Хартову показалось, что она раздувается, как огромный шар.
— Заблудшие, — начал Хартов, стараясь не смотреть на Дорохова, — в самом деле существуют. Только никакие это не аисты и не медведи и не черты. А колдуны, древний род…
Существо издало недовольный свист.
— Божества, меж прочим! Задолготь до первых людей здесь уживались!
Хартов закашлялся, потом продолжил:
— И могли они, по слухам, души в другие тела перемещать. И свои, и чужие души могли, да. Даже в предметы перемещали. И в мебель, и в деревья, и в камни…
— И в мертвых! — хохотнул таракан. Покойный Денисов отозвался довольным свистом.
— И жили они так сотнями лет, души свои то в одно, то в другое…
— Как проститутки, — усмехнулся Дорохов.
Мертвец ударил его кулаком по затылку. Дорохов как-то странно обмяк, а покойный Денисов усадил его на стул и крепко связал.
— Живой хотя? — встревожился хозяин, который раздувался и раздувался.
— Ж-жив-вой, — проворчал Денисов, и голос его был чужим, каким-то далеким.
Мертвец похлопал врача по щекам, тот тихо застонал.
— Ну, стало бытя, заблудшия могуть душу свою хоть куды пристроитя, — протянула тварь.
— И многие приходили к ним с дарами, с приношениями, умаслить чтобы. А те, взамен, душу человеку тоже…
— Бла-го-ус-т-ра-и-ва-ли! — хохотнула тварь. — Ыть, какое слово от вашего брата узнатя. Продолжай, мил сын.
— Про что? — стушевался Хартов, понимая, что любое сказанное дальше слово превратит его в подлеца.
— Про тоть, как ваши красные муравьи всех заблудших года два назадя истребили, вырезали, закопали. Как дома наши сжеча пыталися. Про этоть можешь рассказатя. Али как мы не умератя в вашем огне большевистком. И теперя ютимся в норах, в мебели, в застенках старых, да на луну воем. А можешь…
Тварь замолчала, и в тишине Хартов отлично слышал, как что-то рвется и рвется из тесного подвала.
— А можетя про тоть рассказатя, как удумал ты, рожа красная, товарища сваяво сгубитя!
Хартов посмотрел на мертвого Денисова. Тот стоял и качался, словно старая липа, которую гнуло ветрами и клонило к земле.
— Прости, — тихо сказал Хартов. — Мне же и вправду дорога жена твоя. — Денисов раскачивался, Дорохов смотрел в пол. — Но не как любовница. Как сестра. А не могу я своей сестре сказать, что муж ее умер. Не могу без тебя домой вернуться. Я же обещал, что вместе с войны придем. И на кой черт ты к бандитам полез с одной саблей…
Хартов замолчал, глотая соленые слезы.
— Извини, Дорохов. Но я пообещал. Что Денисов вернется домой. Целый и невредимый. Хоть и в чужом теле.
И тогда Дорохов завыл, закричал, силясь разорвать крепкие узлы. Черный хозяин на столе задорно свистнул, и мертвяк столкнул врача прямо в жижу, которая булькала на дне подвала.
Крик Дорохова утонул, захлебнулся в стоне других, жаждущих чужой плоти и тепла. И будто не было никогда отставного сержанта, талантливого врача Дорохова, лучшего стрелка во всем Зауралье.
— Хорошия, хорошия подношения, — хозяин причмокнул и огромным шаром скатился вниз, к Хартову. От него пахло мочой и гнилью, да так сильно, что начало щипать глаза.
— Вы обещали, — прошептал Хартов, с трудом сдерживая тошноту.
— Помнитя, мы помнитя, — согласился хозяин. — Жирнуя тушу красноцветнуя на обратную душу друга твояго.
Казалось, еще немного, и от противного запаха разорвет легкие.
— Только вот чиготь, — где-то в складках балахона показались крючковатые пальцы, в которых блеснула острая шашка. — Другу твояму понравитися с нами, не хотяти обратно в тело бренное возвращатися.