В незапамятные времена насос перевернулся вместе с перевозившим его грузовиком, да так и здесь остался лежать, превращаясь в мумию. От обгоревшей и смятой кабины грузовика мало чего осталось.
Рука по привычке потянулась к ремню винтовки. Крейг продал её уже лет двадцать назад. И привычка отбросила его на двадцать лет назад. Тот же воздух, тот же полдень, те же пустыня и жалящее невадское солнце, та же непокорная радость. И сам он нисколько не поменялся. Грудь наполнилась ликованием. Теперь даже время не имеет значения!
Крейг обратил к пустыне покрасневшие от усталости, бессонницы и жары глаза. Ещё немного и он заскворчит, как кусок несвежей собачатины на грязной сковороде, однако грудь полна ликования. Его приходится даже скрывать.
Травы, конечно, мертвы, как и всё вокруг. Да только обман не является обманом, пока он не разоблачён. И уже никогда не найдётся свидетелей, способных его раскрыть. Всё вокруг давно умерло, нет больше судей, наставников и наблюдателей, нет ориентиров, нет добра и зла, нет истины и потому правила ты должен устанавливать сам. А раз так, то можно радоваться безо всякого повода. Только вот радость является с богом, а он приходит, когда ему вздумается, и всегда не вовремя.
Можно положиться на себя, когда умеешь радоваться. Тело тяжело, душа легка.
- Эй, придурок! Чего застрял?!
- Пошёл к чёрту, - прошептал в ответ Крейг.
Ещё секунда. Хотя если время уже не имеет значения, то и секунда равняется вечности. Крейг закрыл глаза, задержал дыхание и сжал кулаки, изо всех сил пытаясь уместить вечность в эти несколько великолепных секунд.
Радость скоро явится в какой-нибудь неподходящий момент. Снова вой свободы пронесётся над огрубевшими от засухи креозотовыми зарослями, дремлющими песками, мучительно далёкими горами, укутанными в синеватую дымку. Тебе захочется упасть на колени, смеяться и благодарить неизвестно кого. И ничто не сможет тебя сломить до следующей встречи с ней: ни время, ни люди, ни пустыня и её одурманивающий жар, ни ледяной мрак ночей.
Всё привычное когда-нибудь становится невообразимо прекрасным. Камни, травы и даже придорожные могильные кресты, с которых ветер уже соскоблил имена, однажды начинают излучать золотистое свечение. Для этого и нужно, пожалуй, только оставаться открытым и чутким. Всё происходит само собой. Крейг не знал, почему и как.
Протяжный крик птицы донёсся из холодных глубин, призывая отправляться в путь. Крейг схватил сумку и бросился вдогонку за скрипучими повозками.
- И какого чёрта тебя понесло в Климт? С нами иногда путешествуют переселенцы, но они выбирают места получше. Климт это поганый как пороховая бочка. Там постоянно мертвецы крутятся, - Йохан устало подкинул веток в костёр, закурил новую сигарету и шумно выдохнул дым в огонь. Курил он одну сигарету за другой.
Свет от костра освещал его обезображенное солнцем лицо. Морщины расчерчивали морду Йохана на неровные клеточки, шрам делил левую бровь на две части. Погонщика можно было бы принять за мумию, если бы на лице в свете огня не сверкала звериная злоба. Жизнь Йохана отфильтровалась в страданиях, усталости, боли и потерях и теперь проявляла себя только в самых худших и страшных воплощениях.
Такому ничего не стоит приложить прикладом по зубам зазевавшегося раба или прикончить кого-нибудь. Даже задумываться не стал бы. Запугать его тоже невозможно. Йохан для страха, пожалуй, слишком зачерствел, путешествуя с поездами по пустыням.
- Сейчас везде небезопасно, - парировал Крейг, натягивая на голову капюшон.
Ночь уже гладила спину тянущимися из темноты ледяными ладонями. От её прикосновений бросало в дрожь.
- Тут ты прав, - согласился устало склонивший голову Йохан. - Слышал, что на востоке и севере происходит?
- Ты про вымершие города?
- Про них.
- Слыхал. Басни это всё, - бодро соврал Крейг.
Йохан руководил погонщиками, сопровождавшими торговые повозки. Почти все погонщики уже спали поблизости, зарывшись в пыльные мешки для товаров. Трое сидели у костра рядом с Йоханом и, не в силах даже говорить после изнурительного дня, смотрели на огонь и прикладывались к передаваемой из рук в руки фляге со спиртом. Но алкоголь уже не помогал. Свет от пламени выдавал скорбь и обречённость на их чумазых рожах. Уже поняли, что длинный, жестокий путь тянется в никуда. Ничего им уже не поможет. Сопляки. Не жаль. Нисколько их не жаль.