Следует быть беспощаднее к ним, да и вообще ко всем. Ещё беспощаднее и холоднее. Не жалеть никого и ничего.
Дрессировка беспощадности - это тоже своего рода искусство. Беспощадность должна быть чистой, сдержанной, в чём-то даже весёлой и радушной. Примеси злобы и страсти портят её. Озлобленность, ненависть, мстительность, – это излишества, делающие слабее того, кто им поддался. Они развращают. А старая королева не принимает преданность слабых, лишённых благородства и извращённых. Таких она презирает.
Если уж и причинять кому-то зло, то только из расчёта, из необходимости. И даже при этом надо оставаться спокойным и чутким.
Крейг проглотил горькую ухмылку и поморщился.
- Нет, дружок, не басни, - Йохан почти перешёл на шёпот. - Я своими глазами видел. Клянусь! Мы с поездом недавно через один городок проходили, провернули там свои делишки и двинулись дальше, а когда возвращались спустя неделю, то там ни единой живой души не осталось. Только дикое зверьё да птицы по улицам рыскают. И трупы везде.
- Ограбленные? - поинтересовался Крейг. - Мать-природа мертвецов для грабежа и создала.
Он сполз с одревесневшей покрышки, приблизился к костру, выкопал из всполошившейся золы картофелину и бросил на траву, дожидаясь, пока она остынет. Хорошо.
- Не грабили их - в том-то и дело, - не поддержал его задор Йохан. - Всё цело, трупы без ран. Мне так жутко ещё никогда не было. Мы разбираться не стали, просто дали дёру оттуда. Я в тот раз и решил убраться подальше. А что толку? Говорят, сейчас повсюду города пустеют. Раньше такого дерьма не случалось.
- Не случалось. Если так, то плохи наши дела, - без участия произнёс Крейг. Он подхватил картофелину и принялся перекидывать из руки в руку, желая согреть ладони.
- Верно. И ведь мы даже не знаем, кто и за что нас убивает.
- Китайцы? - предположил Крейг.
- Ты видел хоть одного китайца? Нет никаких китайцев. Может, просто пора уже нам всем умереть. Как день заканчивается, так и людская жизнь закончилась, - философствовал Йохан, разглядывая угасающий уголёк на кривой сигарете. Его бормотание становилось всё менее разборчивым. - И даже убивать никого не надо. А ведь вроде только всё налаживаться стало. В Тресте ведут себя так, словно ничего не происходит. Хотя как им ещё поступить? Всё. Конец. Дальше нет ни хрена…
Из мглы донёсся скрежет. Издалека – со стороны гор. Крейг насторожился, встревожено покосился на звёзды, на дорогу и пологую гору за ней, но никто больше не обратил внимания на звук.
Когда-то дороги покрывал потрескавшийся асфальт - Крейг ещё помнил ту эпоху, - а теперь они спрятались под песком. И далёкую эпоху, и раскрошившийся асфальт навсегда спрятал толстый слой выжженного песка и мелких камней. Так лучше. Крейг всегда заодно с пустыней.
Вечность несёт удовлетворение, когда окончательно расправляется над тем, что ещё хранит тяжесть воспоминаний.
Смерть освобождает. Становится немного легче, когда видишь, как всё, сделанное человеческими руками, сливается с пустыней и воздухом, с небом, с полуденным светом. Всё стремиться к своему началу - всё стремится к свету.
Смерть дарит искупление. Крейг испытывал к старой королеве особенную, нежную любовь, и эта любовь была взаимной.
Погибнет и станет частью молчаливой вечности всё суетное и назойливое, всё, несущее тоску и боль. Вечность - мерило всего, и однажды, проходя по знакомым пыльным дорогам, ты встретишь её - дикую, неспешную и прекрасную - на месте городов, людей и вещей, отравлявших страхами и болью. Они исчезли вместе со страданиями и тревогами, а ты всё ещё жив, ты силён, и ты не один по эту границу. На твоей стороне смерть. На твоей стороне вечность, от которой веет холодом и пространствами. На твоей стороне бог полуденной радости.
Тремя днями ранее Йохан согласился взять Крейга с собой, и уже завтра они прибудут в Климт. В Климте Крейга в лучшем случае ждут ещё лет пять-десять скучной оседлой жизни. Хотя события могут развиваться более удручающим образом, если слова Йохана об умирающих городах являются правдой.