– У тебя неверные сведения, – мягко отпарировала Ливи. – Она в Калифорнии.
– В Стэнфорде или в Калифорнийском университете? Я имею в виду, после того, как она вылетела из Уэллесли.
– Розалинда занимается частным образом, – не обращая внимания на выпад, ответила Ливи.
– Что же она изучает, если не секрет?
Удивление уступило место явной насмешке.
– Искусство.
– Ах да! Ведь она в детстве немного малевала, или я ошибаюсь? – нанесла очередной удар Маффи. – Но мне всегда казалось, что искусство лучше всего изучать в Европе. К тому же ты под боком: из Лондона в Италию можно попасть в течение пяти минут. Кто же изучает искусство в какой-то вшивой Калифорнии?
– Группа, к которой примкнула Розалинда, базируется в Суселито.
– А-а... вон о каком искусстве идет речь...
Удовлетворенная тем, что на портрете Розалинды, нарисованном Ливи, она сумела подмалевать гусарские усы, Маффи приготовилась распроститься.
– Как чудесно, что мы с тобой здесь столкнулись. – Она повернулась, чтобы уйти, но затем решила нанести последний удар и снова обернулась: – Да, чуть не забыла, мои самые лучшие пожелания Билли...
Сука! Ливи повернулась к ней спиной. Они никогда не были друзьями, просто вращались в одних и тех же кругах. Маффи всегда завидовала Ливи и, видимо, поэтому захотела переспать с Билли; это было не чем иным, как актом подленькой мести, хотя Ливи уже достаточно хорошо изучила своего мужа, чтобы знать, что у того никогда не было недостатка в женщинах, желавших на деле убедиться в его легендарных сексуальных достоинствах. Однако, когда она вошла в туалетную комнату в одной из гостиниц, чтобы припудрить лицо, то стала свидетельницей, как две женщины обсуждали репутацию Билли как любовника.
– Он этим занимается без передышки, дорогая, – сказала одна другой, – может совершенно измотать кого угодно. Видно, поэтому говорят, что у него от них отбоя нет.
– Говорят?
– Да поможет мне Бог, дорогая.
– Чей Бог? Твой или его?..
Но к этому времени Ливи была уже безразлична к изменам Билли. Собственное ее сексуальное увлечение им давным-давно прошло. Сначала все было довольно интересно и возбуждало своей необычностью. Билли не стеснялся делать вещи, о которых она только читала в книгах, вдобавок к этому она тогда пребывала под обаянием его новизны и очевидного отличия от всех других мужчин, с которыми она привыкла общаться. Ни один из них не позволял себе смотреть на нее такими глазами, как Билли, от чего ее бросало то в жар, то в холод. Но увлечение им оказалось не настолько сильным и долговечным, чтобы выдержать его измены во время ее беременностей, пересилить отвращение к ним и наконец забыть и простить ему то, как он обошелся с бедняжкой Йеттой.
Джонни в ее присутствии никогда не ходил голышом в их общей спальне, не делала этого и Ливи. Билли же только так и поступал, при этом, как с омерзением вспоминала Ливи, все у него болталось. С ее точки зрения, мужские гениталии являли собой отвратительное зрелище.
А у Билли, как назло, было чему болтаться! Да еще в обрезанном виде! Правда, и Джонни, как и большинство молодых мужчин того времени, тоже был обрезан, что тогда являло собой норму. Но разница была в размерах. И, вынуждена была признать Ливи, в умении всем этим пользоваться. Билли не только знал, что к чему, но даже придумал несколько вариантов дополнительного использования своего члена. Правда, стоило Ливи заартачиться и не захотеть делать то, что он предлагал, он не настаивал. Просто шел делать это с другими. Его сексуальная ненасытность была сродни его жадному стремлению обрести власть и высокое общественное положение. Именно поэтому многие из его громких побед – те, о которых он хотел, чтобы все знали и судачили, – были связаны с женщинами, символически воплощавшими в себе эту власть. Тотемы, как окрестила их Ливи. Другую категорию женщин – актрис на малых ролях, танцовщиц из ночных клубов, телевизионных красоток – он тщательно скрывал. Ливи прекрасно понимала, что, когда один раз в году сэр Уильям и леди Банкрофт вместе с чадами и домочадцами наезжали в Беверли Хиллз, где на десять дней останавливались в гостинице «Сенчури плаза» для того, чтобы Билли вел переговоры с различными киностудиями, в которые он вкладывал немалые средства, на самом деле все это больше походило на сексуальное сафари в джунглях Голливуда.
Едва Ливи сообразила, что Билли патологически не способен упустить ни одной юбки, она тотчас решила установить новые правила совместного поведения. Он может, гласило одно из этих правил, спать с кем угодно и когда угодно, но только так, чтобы об этом никто не знал. Малейшая, пусть даже самая незаметная искорка возможного скандала или тыканья пальчиком в ее сторону – и она тут же покидает его, оставляя самого плыть в опустелом общественном море. Что бы он ни делал, он не должен замарать ее репутацию и честь, в противном случае... Она научилась весьма эффективно помахивать у него перед носом своей козырной картой и неизменно добивалась своего.
Чего никак нельзя было сказать относительно ее старшей дочери.
Иначе не стала бы Маффи Хэдфилд так смело размахивать у нее перед глазами своими коготками. Видимо, ни для кого не секрет, что Ливи не ладила со своей старшей дочерью. С того момента, как Роз по собственному желанию ушла из Уэллесли, будучи еще студенткой младших курсов, и стала жить на мысе Код, ее матери ничего другого не оставалось, как пытаться замазать краской появившиеся трещинки. Ей понадобился толстый слой краски, когда неожиданно и безапелляционно Роз заявила, что не желает быть представленной свету на балу, который вот уже несколько месяцев подряд специально для этого случая готовила Ливи.
Она давно лелеяла мечту вывести в свет старшую дочь именно на Лонг-Айленде, где в бытность свою г-жой Джон Питон Рэндольф провела лучшие годы жизни. Дебют ее дочери должен был стать дебютом года.
Но у Розалинды были иные планы, о которых она не замедлила ей сообщить.
– Я вовсе не желаю сделаться частью этого никчемного общества дураков, – решительно заявила она. – Пора бы тебе уже знать, что эти вещи не из моего репертуара, но ведь ты меня совершенно не знаешь, мама, или я не права? Да ты никогда и не пыталась меня узнать, поскольку девяносто процентов времени уходят у тебя на обслуживание муженька, а оставшиеся десять процентов ты тратишь на себя. Если бы ты посвятила хотя бы десять минут своего времени мне, поговорила бы о моих целях и планах, ты бы узнала, что я хочу изучать искусство, особенно итальянский Ренессанс. Когда получу ученую степень, намереваюсь год провести во Флоренции, а затем попытаюсь получить место историка искусств в одном из крупных музеев. У меня нет никакого желания тратить свое время на участие в «необходимых» балах и раутах, где будут присутствовать «нужные» люди. Меня такие вещи не прельщают. Если бы ты хоть раз поговорила со мной о чем-нибудь, ты бы знала все это, но мы никогда ни о чем с тобой не говорили. Никогда. Никогда по-настоящему. Как мать и дочь. О наших надеждах и желаниях, о планах и мечтах. Мы говорили только о пустяках: об обеде, который был дан тем-то, о том, что X постарела, а У явно потихонечку спивается, о том, какая интересная коллекция у Z. Жизнь слишком коротка, чтобы тратить ее на весь этот вздор. Мне совершенно наплевать, кто явился к тебе, а кто не явился и на кого напала трясучка! Я не желаю быть представленной толпе пустоголовых идиотов, которые, оглядев меня с ног до головы, сначала подсчитают мои доходы, а затем станут тащить жребий, кому первому начинать торги.
Ливи, потратившая несколько месяцев на обдумывание вариантов презентации своей дочери – при этом не упуская, какое впечатление должна произвести она сама, – никогда в жизни не слышала ничего подобного. Никто, ни при каких обстоятельствах (исключая, разумеется Билли, когда тот выходил из себя) не говорил с ней в подобном тоне. Ливи вдруг осенило, что именно поэтому она интуитивно и старалась всячески избегать тет-а-тет со старшей дочерью. Розалинда не боялась открытого противостояния и даже находила в нем наслаждение. Еще ребенком она не раз приходила на выручку своему брату Джонни, когда тому доставалось на орехи от более старших и сильных противников. Именно кулак Розалинды неизменно находил нос обидчика, а нога – его пах. В то время казалось, что она никогда не перебесится, и надеждам Ливи, что ко времени поступления в Уэллесли у Роз наконец начнут проявляться девичьи черты, так и не суждено было сбыться. Более того, Роз пошла еще дальше в своем непослушании – едва поступив в школу, незамедлительно примкнула именно к той общественной группировке, к которой, как надеялась ее мать, она никогда не примкнет: к феминисткам.