– Мне кажется, Дэвид и сам верит в это, – рискнула предположить Роз, задумчиво глянув в сторону своего единоутробного брата, окруженного толпой поклонниц, буквально на лету ловивших каждое его слово. – Надеюсь, Брукс – парень с мозгами.
То, что у Брукса были не только мозги, но еще и необузданный, дикий нрав, Диана выяснила в первый же вечер своего медового месяца, который они проводили в Париже, остановившись в гостинице «Крийон», дорогу куда проложили имя и деньги Билли. Бруксу очень понравился их номер люкс, особенно выложенная мрамором ванная номната, но восторги его кончились, когда, подойдя к холодильнику, он обнаружил, что тот до отказа набит «Перрье», а не «Эвианом». Как потом плача рассказала своей матери по телефону Диана, позвонив ей через четыре часа после того, как Брукс, наорав на нее, в ярости хлопнул дверью и до сих пор еще не вернулся:
– Он закатил мне такую истерику, мамочка... сказал, что мог бы это понять, если бы я не была дочерью Ливи Банкрофт, но последнее обстоятельство якобы делает мой поступок совсем непростительным. – В голосе Дианы зазвучали недоверчивые нотки. – Господи, мамочка... ведь речь идет всего о какой-то там паршивой воде!
С этого дня по частоте и характеру жалоб Дианы Ливи мысленно повела отсчет постепенного хирения и окончательного краха супружеской жизни своей второй дочери. В отличие от матери, Диане не внушили с детских пеленок, что к мужу следует относиться как к предмету священного почитания; божеством она считала себя. Это потрясение, многократно увеличенное постоянной, ежедневной необходимостью поддерживать на должном уровне не только свою репутацию, но и репутацию своего весьма требовательного и, с ее точки зрения, сверхкритично настроенного мужа, вскоре привело ее к мысли, что она не знает и половины того, что должна знать, даже толком не может оценить и понять те неимоверные усилия, которые все эти годы предпринимает ее мать, чтобы поддерживать жизнь отца на высочайшем уровне. Единственно, что теперь оставалось Диане, – это по возможности быстро заделывать то тут, то там возникающие проколы в семейной своей жизни, но самым большим и серьезным проколом было ее разочарование в сексе.
В первую брачную ночь она явилась Бруксу в облаке полупрозрачного шифона, сквозь который, как ей казалось, дразняще просвечивало ее тело, омытое и смазанное возбуждающими чувственность маслами. Но вместо того чтобы, как она ожидала, восхититься ею, он сказал только: «Тебе это не понадобится» – и резким движением сдернул с нее весь шифон. Не было медлительно-томных ласк, готовящих ее к половому акту. Он не встал перед ней на колени, не сказал ей тех благоговейных слов, которые она хотела услышать, не начал мягко и нежно готовить ее к неизбежному – она ни в какую не соглашалась переспать с ним до того, как он обретет на это юридическое право: то, что в свое время позволила себе ее мать, для нее было одиннадцатой библейской заповедью – а тут еще масла в огонь подлил ее собственный папочка, заявив ей:
– Ты – моя дочь, и с тобой у меня связаны самые большие мои надежды.
Но о надеждах самой Дианы так ничего и не было сказано, и потому она почувствовала себя жестоко и бесстыдно обманутой, когда нетерпеливый муж силой раздвинул ей ноги, облапил ее всю с таким напором, что сделал ей больно, затем, грубо схватив ее за руку, притиснул к своему пенису, такому огромному и твердому, что она завопила от страха, но эта, как он назвал ее, «игра в невинность» еще больше разозлила его. Когда же Диана заявила, что вовсе никого не строит из себя, он ей не поверил.
– Я же тебе не папочка, чтобы утаить от меня правду, мне-то известно, как все обстоит на самом деле, кстати, он тоже неплохо об этом осведомлен – да что там неплохо, отлично осведомлен, – поэтому нечего разыгрывать из себя невинность, таких дур сейчас и днем с огнем не сыскать...
– Но я и правда ни с кем не спала и никого из себя не разыгрываю!
И когда Брукс обнаружил, что она сказала чистую правду, увидел очевидное свидетельство этой правды, размазанное по всей простыне, когда ему вконец надоели ее слезы и жалобные крики, он одной рукой припечатал к кровати оба ее запястья, другой силой раздвинул ей ноги и до конца вошел в нее, правда, не без некоторого усилия – ее девственная плева оказалась на диво крепкой, – а войдя, сразу же опал, так как слишком долго провозился вначале, отчего вконец рассвирепел.
– Черт побери! Ты же ни хрена не умеешь делать! Разлеглась тут, как чурбан; разве это так делается? Тебя что, никто никогда не лапал на заднем сиденье?
– Не лапал! – Диану ужаснула сама мысль, что ее могли заподозрить в столь вульгарном и низком.
– Что же вас в этой вашей особой швейцарской школе блюли, как чашу Грааля, что ли?
Поскольку легенда Дианы утверждала, что она была помещена в одну из частных школ в Швейцарии, а не проходила курс лечения для больных, страдающих полным отсутствием аппетита, она только смущенно пробормотала:
– Да, там были очень суровые правила.
Что, в общем, было чистой правдой.
– Ну ладно, значит, придется мне самому кой-чему тебя научить. – Он зевнул, потом дружески похлопал ее по плечу. – А в первый раз ни у кого все равно толком ничего не получается. Как и в жизни: все познается в процессе практики...
Но практика пришлась ей совершенно не по душе. Она испытывала омерзение, когда приходилось брать его в рот, у нее тотчас срабатывал рвотный рефлекс и она опрометью бежала в ванную; когда он начинал целовать и языком облизывать самые сокровенные места на ее теле, она закрывала глаза и корчилась от стыда и смущения, меньше всего при этом испытывая чувство наслаждения. Когда же он наконец входил в нее, она пыталась делать то, чему он ее научил: поднимать ноги, захватывая ими его, или класть их ему на плечи, – но физические упражнения всегда вызывали в ней отвращение, все они сводились к тому, что она с ногами забиралась на мягкий диван, прихватив туда коробку шоколада и стопку журналов.
Руки ее безжизненно, как плети, свисали с его плеч, и в тягостном молчании она терпеливо сносила его тычки и похрюкивания, сначала мысленно моля его побыстрее все это кончить, а чуть позже научившись переключаться на другие мысли и думать о том, что наденет завтра на званый ленч, или чем все кончится между Армани и Верзасом, или действительно ли изящно облегающее фигуру Донны Коран платье принадлежит ей лично, или стоит ли перекрашивать свои волосы в более темные тона; но вот что непременно нужно будет сделать – нанести новый лак на ногти, потому что этот не держится и пяти минут...
Она унаследовала от своей матери полное отсутствие либидо и потому никак не могла взять в толк, что особенного находят люди в любви и почему так носятся с ней! Когда Бруксу в конце концов все это надоело, Диана вздохнула с облегчением, но, когда одна из ее подруг сообщила, что ее муженек в открытую занимается сексом на стороне, она прижала неверного мужа в угол и негодующим свистящим шепотом отчитала его, заявив, что ей наплевать, где, с кем и когда он этим занимается, главное, что не с ней, но что впредь он должен вести себя более осмотрительно, в противном случае... ибо замужем она или нет, но она все еще дочь своего отца...
Брукс внял предупреждению. Жене же его оставалось только сетовать на то, что ни у кого не нашлось времени и желания саму ее предупредить обо всем. С глаз ее спала не столько пелена, сколько плотно закрывавшие их ставни: супружеская жизнь, оказывается, включала в себя вещи, о существовании которых она даже не подозревала. Слишком поздно она пригляделась к супружеской жизни своих родителей и впервые постигла ее суть: поняла, каким она была бездушным, напрочь лишенным взаимной любви и уважения, формальным соглашением. Слишком поздно увидела она своего отца новыми, обновленными глазами, как увивался он вокруг какой-нибудь смазливенькой юбки, слишком поздно поняла, где он пропадал и чем занимался в те ночи, когда не появлялся дома. Каков тесть, таков и зятек, язвительно думала она. Но более важным был другой факт: какова мать, такова и дочь. Теперь у нее было более чем достаточно оснований точно ее копировать. Как она злилась! На свою мать, на своего отца, на своего мужа, на себя. Меня обокрали! – хотелось ей кричать во все горло. Никто не догадался объяснить мне того, что действительно имеет значение! Ну если то, чем я занимаюсь, и есть жизнь, тогда, да поможет мне Бог, как и мама, я попытаюсь мужественно сносить все напасти. Нью-йоркская квартира ее была точной копией дома Морпетов, ей удалось даже приобрести небольшое поместье в десяти минутах езды от «Иллирии», которое она начала переделывать в стиле имения матери.