Лучший друг
Ладонь старика с добрыми синими глазами шершавая, но тёплая. Мы идём по узкой просёлочной дороге примерно половину урока математики, что очень долго. Вот если бы мы шли половину урока рисования — другое дело. Там не успеешь открыть альбом и выбрать краски, а длинная стрелка на циферблате уже перепрыгнула четверть часа. С математикой совсем не так: решаешь-решаешь, решаешь-решаешь, но стрелка всё не движется, а иногда будто бы и вовсе бежит в обратную сторону. Математика — это очень долго.
Пройдя приблизительно два примера и одну задачку, я оборачиваюсь и вижу, что позади нас стемнело. Это не очень хорошо, потому что мама ругается, когда мы с Колином возвращаемся по темноте. А ещё она точно разозлится, если узнает, что я нарушил правило о поведении с незнакомцами. Мама всегда злится, если мы нарушаем правила, особенно с незнакомцами. Она говорит, что незнакомцы могут навредить, даже те, которые улыбаются или предлагают сладости. Но этот старик не улыбался и ничего не предлагал. Он просто взял меня за руку, взглянул своими добрыми синими глазами и сказал, что нам надо идти. А мама говорит, что надо — значит надо, даже если не хочется.
Я не уверен, что мне не хочется. Если честно, то немножко хочется, хотя и страшно. Это как играть на стройке в догонялки с Колином. Понимаешь, что может случится не-по-пра-ви-мо-е, но жутко интересно. Впрочем, с Колином интересно делать всё: и играть, и читать про пиратов, у которых вместо рук крюки, и бить крапиву палками, и кидать камушки в озеро, чтобы те отскакивали от воды, и даже решать математику чуть-чуть интересно, особенно, если у него хорошее настроение.
Вообще, мама не одобряет нашу дружбу с Колином. Она говорит, что воображаемые друзья — это глупости. Говорит, что в нашем возрасте пора заводить настоящих. У мамы есть настоящие подруги, но мне кажется, что ей с ними не интересно. Они часто ссорятся, и мама постоянно жалуется миссис Бейли на миссис Кларк, а потом миссис Кларк на миссис Бейли. Но я никогда не жалуюсь на Колина. И мы никогда не ссоримся. Такая дружба, как по мне, в тысячу раз лучше.
Темнота позади нас со стариком становится гуще. Мне от этого делается не по себе, и я крепче сжимаю морщинистую руку, пытаясь утешиться тем, что темнота — это всего лишь свет наоборот. Просто противоположности, как чёрный и белый, и ничего в этом страшного нет. Но мне всё равно страшно, и начинает крутить живот, как тогда, когда нам с Колином нужно было прочитать сто слов за минуту, а потом пересказать прочитанное. Или даже страшнее. Точно страшнее.
— Почти пришли, — говорит старик. — Тебе не стоит переживать. В новом месте только поначалу тоскливо, но потом ты привыкнешь. Возможно, даже подружишься с кем-нибудь новым.
— Но я уже дружу с Колином! Мне больше не нужны друзья! — произношу я упрямо и почти останавливаюсь, но догоняющая нас темнота заставляет двигаться вперёд, к синему мерцанию, точно такому же, как глаза старика.
Старик вздыхает и качает головой. Не так, как это делает мама, когда мы с Колином пытаемся отстоять нашу дружбу. Он не поджимает губы, не складывает на груди руки и не смотрит жалостливо-разочарованно. Старик глядит так, будто понимает.
Моей груди делается больно. Кажется, она становится уже, а сердце — больше, потому что ему там тесно. Очень, очень тесно! Я вновь оборачиваюсь, надеясь увидеть лицо Колина в последний раз, потому что откуда-то знаю, что мы больше не увидимся. Знаю, что больше не будет книжек под одеялом с фонариком или ночных набегов на холодильник. Мы никогда теперь не будем воровать клубнику с огорода соседки, которая у неё непременно слаще маминой, хотя она и говорит, что это один и тот же сорт. А ещё Колин никогда больше не скажет, что я его самый лучший друг.
— Утри слёзы, малец, — говорит старик, заметив, что я шмыгаю носом. — Взрослеть — это всегда больно. Все через это проходят.
— Да кому нужно это настоящее, когда ненастоящее в миллион раз лучше?! — отчаянно восклицаю я, выдернув руку из тёплой ладони.
Нужно было слушать маму и не ходить никуда с незнакомцами.
Тогда бы не случилось не-по-пра-ви-мо-го.
Тогда бы мы могли ещё долго играть с бабушкиной кошкой. И скармливать соседскому псу булку от сэндвичей, поедая только начинку. Могли бы и дальше объедаться на ночь мороженым, чтобы утром заболело горло, и не нужно было идти в школу. Мы бы могли продолжать рисовать другие миры в старом альбоме яркими красками, собирать разноцветные стекляшки в банку из-под варенья, охотиться на бабочек, считать, сколько за день над нами пролетело самолётов. Разве это не по-настоящему? Да что вообще такое это настоящее?!