Две пары глаз в притворном раскаянии уткнулись в пол. Посверлив провинившихся строгим взглядом, взводный вздохнул неодобрительно и проворчал:
— Ладно, на первый раз ограничимся устным замечанием. Впредь будьте осторожнее.
После он быстро осмотрел конюшню, амуничник и кормовую, расписался в журнале проверок, и, уже уходя, сказал Венселю многозначительно:
— Надеюсь, барышня, это послужит вам хорошим уроком. И вот ещё что: до утреннего построения потрудитесь привести причёску в соответствие с требованиями устава. У нас тут не пансион для благородных девиц.
Когда дверь за командиром взвода, наконец, закрылась, Венсель повернулся к дневальной и спросил оторопело:
— Это он... мне?
Торвин покосилась на него и едва сдержала смешок. Целитель внешне и впрямь напоминал воспитанницу пансиона при монастыре: узкие плечи, длинная, не тронутая загаром шея, изящные, ухоженные ручки, каштановые локоны вокруг нежного, по-девичьи смазливого лица. А на лице этом — застывшее выражение испуга и брезгливого недовольства всем происходящим. «Как эта сахарная куколка вообще сюда попала?» — подумала поморийка, а вслух ответила грубовато:
— Ну не мне же.
Венсель возмущённо уставился на неё. Ту, что сей миг стояла перед с ним с метлой наперевес, не то что барышней, девушкой назвать язык бы не у всякого повернулся. Ростом Торвин была чуть выше него самого, притом отличалась широким разлётом плеч, и даже сквозь рабочую рубаху было видно, что её поджарое, мускулистое тело мало напоминает девичье. Вдобавок лицо Торвин уродовал грубый шрам, тянущийся через переносицу и вниз по щеке. Видимо, её когда-то ударили кинжалом, целя в глаз, но промахнулись. Подумав об этом, Венсель вздрогнул и поспешил отвести взгляд.
— Но почему барышня? — спросил он уже чуть спокойнее.
— Шутка такая. Обычное прозвище для младшего гарнизонного целителя, пока тот не заслужит себе новое.
— А белобрысина? Это тоже… прозвище?
— Нет, — сказала Торвин, стаскивая с головы шапку, — это просто правда.
Действительно, её волосы, остриженные коротким ёршиком, цветом напоминали спелую солому. Венсель поморщился.
— Обязательно стричься так коротко?
— Нет. Достаточно укоротить патлы настолько, чтобы за них невозможно было схватить в бою. Слушай, ты уйдёшь отсюда когда-нибудь или тебя вытолкать взашей? — резко сказала Торвин, теряя остатки терпения. Этот придурок своей болтовнёй отнимал у неё и без того недолгие мгновения отдыха!
— Уйду, не волнуйся. Только ответь мне на ещё один вопрос: почему ты соврала взводному? Те два урода…
— Чирок и Травень — не уроды, а нормальные ребята, у них не в обычае распускать руки без причин! — всё больше раздражаясь, оборвала его Торвин.
— Я заметил, — Венсель потёр рукой живот.
— Сам думай, чем ты их достал. К слову сказать, с тобой обошлись вполне по-человечески: руки-ноги не поломали, морду не расквасили. Так, поучили слегка. Но если будешь выпендриваться и дальше, пеняй на себя, столби койку в лазарете. О каком таком рапорте говорил Чирок?
Венсель глупо заморгал, хлопая длинными ресницами.
— Рапорт? Рапорт… А! Сегодня Сокол вернулся из патруля с глубокой засечкой*. Я залечил, но о таких травмах положено докладывать взводному и старшему целителю…
— И ты накатал рапорт? — воскликнула Торвин, глядя на него с гадливым восхищением. — Ай да поганец… Считай, Чирок по твоей милости лишился наградных и отгула в конце седмицы. А он, между прочим, за своей лошадью всегда хорошо следит. Засечка — дело случайное, даже у лучших всадников иногда бывает.
Венсель нахмурился и пробормотал виновато:
— Хм… Я не думал, что всадника из-за этого накажут…
— А думать, вообще-то, полезно! Особенно прежде чем портить бумагу и подставлять хороших людей! Всё, вали отсюда! Выметайся! — и Торвин, распахнув дверь во внутреннюю галерею, выпихала Венселя за порог метлой.
— Пиратка белобрысая! — обиженно крикнул тот, прежде чем дверь с треском захлопнулась у него за спиной.
— Барышня, — рявкнула Торвин, задвигая засов. — Княжна Венсиэль.
На следующее утро Венсель проснулся задолго до рассвета, дрожа от холода. Пронизывающая до костей сырость сквозь щелястую раму сочилась в окно, а по крыше уныло стучал дождь. В родном замке, конечно, тоже в хлябь бывало холодновато и гуляли промозглые сквозняки, но там хоть можно было кликнуть слугу, чтобы тот разжёг камин. Или взять в постель собаку.
Где-то в глубине крепостицы ударил колокол — пробили первую утреннюю склянку. (Склянкой здесь звали здоровенный песочный времяизмеритель, который дежурный переворачивал двенадцать раз за смену, каждый поворот отмечая ударом в колокол.) По галерее прогрохотали шаги дежурного, спешащего в казарму. Проходя мимо перевязочной, он стукнул в дверь и выкрикнул весело: