И Венсель снова и снова принимался заживлять раны на крысиных лапах и хвостах. Наконец, последний его исцелённый, загребая всеми четырьмя здоровыми лапами и ругаясь на своём крысином наречии, скрылся в норе.
— Всё, на сегодня хватит, — скомандовал Итан. А Венсель вдруг понял, что промок до нитки от дождя и пота, да к тому же дрожит от усталости.
Прежде чем отпустить ученика домой, Итан заставил его переодеться в сухое (судя по размерам, одёжа прежде принадлежала Вожану) и напоил каким-то горячим и пряным отваром из трав. Напоследок, подсаживая Венселя в седло, он сказал:
— После вечернего построения не разгуливай, сразу иди ужинать и спать. Завтра ты нужен здесь бодрым и в полной силе. Ждан, конечно, не станет кусаться, но он покрупнее крыс.
Трудно сказать, что было тому причиной, усталость ли, вольное ли течение силы, или травы в напитке Итана оказались не так уж просты, только примерно до Мостового посада Венсель доехал расслабленный и счастливый, с закрытыми глазами, предоставив Озорнице право самой выбирать аллюр. Но чем меньше оставалось дороги до Рискайской крепостицы, тем настойчивее начинали копошиться в его голове всякие неприятные мысли.
Улетая с утра из взвода, он напрочь забыл, что следует почистить Устоя и убрать у него в стойле. У Озорницы наверняка тоже грязно, а ведь бедняжка заслужила сегодня чистую постель. И интересно, что сказал взводный насчёт магической уборки нужника? Не влетело ли Твердю из-за его торопливости? А ещё — Торвин. Он пообещал зайти к ней вечером и рассказать, как дела в лазарете. Ничего не скажешь, хорошенькие новости он ей везёт… Словно почувствовав перемены в настроении хозяина, Озорница с просторного, мягкого шага перешла на тряскую рысь. Венсель открыл глаза, разобрал покороче поводья и решительно подтолкнул её шенкелями, поднимая в галоп.
У ворот нынче дежурил Чирок. Едва впустив Венселя на двор крепостицы, он бодро воскликнул:
— О, Барышня! Ты чего это разъезжаешь в неуставной сбруе и Вожановом плаще? И ты вообще в курсе, что тебя тут Велирад с утра обыскался?
— А зачем я ему был нужен? — на всякий случай поинтересовался Венсель.
— Для пылкой любви, не иначе, — насмешливо фыркнул Чирок. — Это судя по выражениям, которыми он сыпал, когда тебя не нашёл.
Всё выяснилось на вечернем построении. Оказывается, Венселя разыскивали как раз для того, чтобы сообщить, что его срочно вызывают в лазарет. Узнав, что именно там Венсель и пропадал весь день, взводный сильно шуметь не стал, но в разнообразных весьма энергичных выражениях разъяснил, что прежде, чем отбывать куда-либо из крепостицы, следует сообщить об этом дежурному и получить связной браслет.
Ну что ж, могло быть и хуже. Теперь стоило бы послушаться мастера Итана и поскорее завалиться спать, но у Венселя оставались ещё дела, которые непременно следовало исполнить сегодня. Прокравшись по внутренней галерее, он заглянул на конюшню, повертел головой. Никого. Только слышно было, как в дальнем конце, возле кормовой, кто-то тихонько поёт на чужом языке. Некоторое время Венсель молча прислушивался к этому странному для его уха, причудливому, но мелодичному напеву, а потом позвал:
— Торвин…
Пение сразу же оборвалось, и знакомый голос откликнулся:
— Венсель, ты? Иди сюда.
Это, действительно, была Торвин. Она стояла рядом с привязанной в стойле Озорницей и старательно отчищала скребницей её светло-серую шерсть от засохшей грязи.
— Ну что ты? Я бы сам, — смущённо пробормотал Венсель.
— Оно и видно, как ты «сам» справляешься. Мало что стойло я опять за тебя убираю, ещё и бросил лошадь всю в грязи и заклейках. Не стыдно?
— Стыдно, — ответил Венсель вполне честно. Но стыдно ему было не за неухоженную лошадь, а за то, что он не знал, как сообщить теперь этой серьёзной, грубоватой, но милой девушке о свалившейся на неё беде. Он, конечно, подозревал, что Торвин не грохнется в обморок и не станет в истерике лить слёзы. Но установившаяся между ними тень приятельских отношений была слишком хрупка. Не развеется ли она, как дым, только от принесённых им дурных вестей? Почему-то эта мысль была Венселю крайне неприятна.
Торвин же быстро надоело терпеть на себе его смущённый «телячий» взгляд. Опустив скребницу, она посмотрела на Венселя поверх конской спины и спросила резко:
— Чего встал? Заняться нечем?
— Торвин… Мне так жаль…
Торвин вздохнула, отвернулась и снова принялась скрести лошадиный бок. Венсель сделал над собой отчаянное усилие и сказал ей прямо, без околочностей: