— Но конечно, если таков её собственный выбор… В любом случае, хвалиться благосклонностью нашей девы перед прочими парнями не советую. Не поймут.
И Вольх ушёл, забрав с собой недовольного Твердислава. Только тогда до Венселя вдруг дошло, что именно подумали сослуживцы Торвин о его ночном визите на конюшню. «Вот ведь ослы озабоченные, — с раздражением подумал он. — Неужели у них и мысли не промелькнуло, что парень с девушкой могут быть просто друзьями?»
Примечания:
*Полпиво - пиво, при приготовлении которого в затор наливается вдвое больше воды. Содержание алкоголя там довольно маленькое, напиться им допьяна не удастся.
Сапожник без сапог
Свою половину заключённого на поминальной посиделке уговора Торвин взялась исполнять старательно, от души. Впрочем, в этом не было ничего удивительного. Вскоре Венсель, убедился, что Торвин во всём была такова: взявшись за дело, она даже в мелочах не признавала баловства и небрежности.
Свободное от дежурства утро для Венселя теперь неизбежно начиналось на пол склянки раньше. Торвин вытаскивала его из перевязочной в пустой манеж и там принималась нещадно гонять, заставляя бегать, прыгать, отжиматься… Как-то Венсель робко поинтересовался, когда же дело дойдёт до сабель. В ответ Торвин рявкнула сурово: «Какие тебе сабли? С собственной тушкой сперва разберись!» Признавая её правоту, Венсель смиренно терпел все эти издевательства, от которых потом плакала каждая жилка. Через пару седмиц, правда, стало чуть полегче, и он с удивлением заметил, что прежде казавшееся неподъёмным строевое седло как будто убавилось в весе.
Произошли в жизни Венселя и ещё кое-какие перемены. Назначив себя ответственной за обучение новичка служебной рутине, Торвин всякий раз придирчиво осматривала его перед построениями, заставляла держать форму в порядке, менять вовремя рубахи и драить сапоги, понемногу приучила как следует ухаживать за лошадью и конской сбруей… Она же, на радость мастеру Итану, исправно загоняла Венселя в трапезную по три раза на день. А после обеда, во время перерыва, являлась к нему в перевязочную с единственной книгой, которой удалось разжиться в гарнизоне, на урок чтения. Книга называлась «Устав строевой службы».
Уроки эти были ужасны. От одного только вида раскрытого «Устава» Венселя начинало безудержно клонить в сон, а заунывные звуки, с которыми его ученица прорывалась сквозь строй букв, довершали дело. Торвин старалась, как могла, не её вина была в том, что учёба продвигалось на удивление туго. Она мучительно вглядывалась в каждую букву, слепляла буквы в слоги с таким усилием, словно сталкивала с места гружёный воз, и всё равно, добравшись до конца слова, нередко не могла произнести его полностью. Увязывание же слов в предложения превращалось и вовсе в тяжкий труд.
Для Венселя, с детства проводившего среди книг куда больше времени, чем в обществе людей, слушать эти костноязычные ковыляния было сущей мукой. Понимая, что, верно, таким же тяжёлым и неуклюжим он предстаёт перед Торвин во время их занятий по утрам, Венсель крепился, старался быть терпеливым и внимательным. И всё же неизменно наступал момент, когда он обнаруживал, что дремлет с открытыми глазами.
Торвин, конечно, тоже это замечала, сердилась на него, заставляла пересказывать только что прочитанное, и тут-то выяснялось, что она, в отличие от Венселя, знает устав наизусть и готова цитировать его страницами, с любого места, по памяти. Именно это в конце концов и натолкнуло Венселя на мысль, что знание устава скорее мешает делу, чем помогает. Безупречная память девушки на сей раз оказывала ей дурную услугу: кое-как разобрав знакомую фразу, дальше она не слишком вникала в смысл произносимых букв, ведь ей и так было известно, что написано на странице. Следовало найти для упражнений незнакомый Торвин текст.
Единственным местом, в котором имелись хоть какие-то книги, кроме пресловутого «Устава», был лазарет. Порывшись во время своего дежурства на полках в приёмной, Венсель обнаружил не только скопившиеся за долгие круги лазаретные журналы, но и личные бумаги служивших здесь прежде целителей. Один из них оставил целый блокнот рисунков, изображавших весьма живо сцены из жизни посада и крепостицы, другой позабыл в журнале лист с наспех переписанными хромыми виршами… А в самом дальнем углу, под стопкой разрозненных бумаг, Венсель откопал ещё более примечательную вещь — чей-то дневник.
Почерк у его владельца был крупный и чёткий, а записи, кроме неизбежных напоминаний самому себе и списков дел, содержали то беглые заметки о прошедшем дне, то воспоминания, то рассуждения о неизвестных Венселю событиях и людях. Их автор явно был человеком образованным, о многом рассуждал здраво и метко, но при этом позволял себе насмешничать, местами даже зло, над ситуациями, которые у нормального человека вызвали бы, скорее, сожаление. Несколько страниц его записей были посвящены событиям, произошедшим уже больше десяти кругов Маэля назад: несчастливая случайность забросила автора дневника в глубинные земли Рискайской пустоши. Там он скитался в компании диких ракшасов, был приведён в город, принадлежащий ракшасьим магам, и только чудом сумел вернуться назад живым. История показалась Венселю занятной. Вынув страницы с ней из дневника, он аккуратно вставил их в найденный здесь же томик «Устава», и на ближайшем уроке чтения поменялся книгами с Торвин.